Харуки Мураками. Слушай песню ветра

 

Харуки Мураками. Слушай песню ветра

часть 2



--  Я бы на ее месте совсем другой роман написал.
--  Какой, например?
Крыса повозил пальцем по краю кружки.
--  Ну, допустим, такой. Я сажусь на теплоход, а он в середине Тихого океана тонет. Я
хватаюсь за спасательный круг и абсолютно один болтаюсь в ночном океане, глядя на
звезды. Прекрасная, тихая ночь. И вдруг откуда-то ко мне подплывает молодая женщина,
тоже на спасательном круге.
--  Женщина-то хорошая?
--  Ну, естественно.
Я отхлебнул пива и покачал головой.
--  Дурь какая-то.
--  Нет, ты дальше слушай. Значит, мы с ней вместе болтаемся в океане и разговариваем
за жизнь. Откуда мы и куда, какие у нас увлечения, с кем мы раньше спали, что по
телевизору смотрели, какие вчера сны видели и так далее. А потом пиво пьем.
--  Погоди... Откуда пиво-то?
Крыса немного подумал.
--  Оно тоже там плавало. В банках. На теплоходе столовая была, и оно оттуда
высыпалось. И еще сардины в масле. Нормально, по-моему?
--  Ага.
--  И тут начинает светать. Что делать будем?  --  спрашивает она меня. Я, говорит, хочу
сплавать туда, где наверняка есть остров. А я ей говорю: острова-то, может, никакого и
нету! Лучше уж здесь плавать да пиво пить, а там, глядишь, и самолет прилетит
спасательный. Но она меня не слушает и уплывает одна.
Крыса вздохнул и выпил пива.
-- Женщина через два дня и две ночи добирается до своего острова. А меня,
похмельного, спасает самолет. И через несколько лет мы с ней случайно встречаемся в
маленьком баре где-то среди новостроек.
--  И опять пьете пиво, да?
--  Грустная история, правда?
--  Грустнее некуда...
 
 

6.

 
 
В романе Крысы я бы отметил два положительных момента. Во-первых, там нет сцен
секса, а во-вторых, никто не умер. Ни к чему заставлять людей помирать или спать с
женщинами  --  они этим заняты и без того. Такая порода.
 
*
 
--  Ты думаешь, я была неправа?  --  спросила она.
Крыса отхлебнул пива и медленно покачал головой:
--  Вообще говоря, все неправы.
--  Почему ты так думаешь?
Крыса хмыкнул и облизал верхнюю губу. Ответа не последовало.
--  У меня чуть руки не отвалились, пока я доплыла до этого острова! Думала, помру, до
того худо было. И одна мысль свербила: а ну как ты прав, а я не права? Почему я мучиться
должна, а ты там болтаешься в воде и в ус не дуешь?
Она издала нервный смешок и меланхолично прикрыла рукой глаза. Крыса неуверенно
и бесцельно шарил по своим карманам. Первый раз за три года ему дико хотелось курить.
--  Ты желала моей смерти?
--  Ну, как... Немножко.
--  Точно "немножко"?
--  Я не помню...
Потянулось молчание. Крыса ощутил необходимость его нарушить.
--  Знаешь что? Люди не рождаются одинаковыми.
--  Кто это сказал?
--  Джон Ф. Кеннеди.
 
 

7.

 
 
В детстве я был ужасно молчаливым ребенком. До того молчаливым, что родители
встревожились и отвели меня к знакомому психиатру.
Доктор жил на холме, в доме с видом на море. Я сел на диван в залитой солнцем
приемной. Средних лет хозяйка, демонстрируя изысканные манеры, принесла мне холодный
апельсиновый сок и два пончика. Стараясь не просыпать песок на колени, я съел
полпончика и выпил весь сок.
"Еще будешь пить?"  --  спросил доктор. Я помотал головой. В приемной мы с ним
были одни. С портрета на стене на меня укоризненно глядел Моцарт, похожий на
боязливого кота.
--  Давным-давно,  --  начал доктор,  --  жил-был добрый козел...
Какое вступление! Я закрыл глаза и попытался представить доброго козла.
--  У козла на шее висели тяжелые металлические часы. Он так с ними везде и ходил.
Ходил и пыхтел. Причем мало того, что они были такие тяжелые  --  они еще и не работали.
Пришел как-то к козлу знакомый заяц и говорит: "Слушай, козел! И чего ты все таскаешь
эти ломаные часы? Они ж тяжелые, да и толку с них никакого." "Тяжелые-то тяжелые,  --
отвечает козел,  --  да ведь я к ним привык. Хоть они и вправду тяжелые, да к тому же не
работают."
Доктор хлебнул своего апельсинового сока и с улыбкой посмотрел на меня. Я молча
ждал продолжения.
-- И вот однажды заяц преподнес козлу на день рожденья небольшую коробочку,
перевязанную лентой. А в коробочке были новенькие, блестящие, необыкновенно легкие и
отлично работающие часы. Козел ужасно обрадовался, повесил их на шею и побежал всем
показывать.
Здесь сказка неожиданно кончилась.
--  Ты козел. Я заяц. Часы  --  твоя душа.
Я почувствовал себя обманутым и покорно кивнул.
Раз в неделю, во второй половине воскресенья, пересаживаясь с поезда на автобус, я
добирался до докторского дома, где в ходе лечения потреблял кофейные рулеты, яблочные
пироги, сладкие плюшки и медовые рогалики. Через год такой терапии я был вынужден
обратиться к дантисту.
 
--  Цивилизация есть передача информации,  --  говорил мой доктор.  --  Если ты чего-то
не можешь выразить, то этого "чего-то" как бы не существует. Вроде и есть, а на самом
деле нет. Вот, скажем, ты проголодался. Стоит тебе сказать: "Есть хочу!", как я сразу дам
тебе плюшку. Бери. (Я взял.) А если ничего не скажешь, то не будет тебе плюшек. (С видом
злодея он спрятал тарелку с плюшками под стол.) Ноль! Понял? Говорить ты не желаешь.
Но кушать-то хочется! И вот ты пытаешься выразить это без слов. На языке жестов.
Попробуй.
Я схватился за живот и изобразил на лице страдание. "Это у тебя несварение желудка!"
--  засмеялся доктор.
Несварение желудка...
 
Потом мы с ним вели Непринужденный Разговор.
--  Ну-ка, расскажи мне что-нибудь про кошек. Что угодно.
Я вертел головой, изображая раздумье.
--  Ну, что тебе первое в голову приходит?
--  Четвероногое животное...
--  Так это слон!
--  Гораздо меньше...
--  Ладно, что еще?
--  Живет у людей в домах. Когда есть настроение, мышей ловит.
--  А что ест?
--  Рыбу.
--  А колбасу?
--  Колбасу тоже...
В таком вот духе.
Доктор говорил правильно. Цивилизация есть передача информации. Когда станет
нечего выражать и передавать, цивилизация закончится. Щелк!  --  и выключилась.
 
Весной, когда мне исполнилось 14 лет, случилась удивительная вещь. Я вдруг начал
говорить  --  да так, будто плотину прорвало. Что именно я говорил, теперь не вспомнить,
но три месяца я трещал без умолку, словно восполняя четырнадцать лет молчания. А когда
в середине июля закончил, то температура у меня поднялась до сорока градусов, и я три дня
не ходил в школу. Потом температура спала, и я наконец стал ни молчуном, ни болтуном  --
просто нормальным парнем.
 
 

8.

 
 
Я проснулся в шестом часу утра  --  видимо, от жажды. Просыпаясь в чужом доме, я
всегда чувствую себя, как запиханная в неподходящее тело душа. Не утерпев, я встал с узкой
кровати, подошел к простенькой раковине у двери, выпил, как лошадь, несколько стаканов
воды и вернулся в кровать.
В распахнутом окне виднелся кусочек моря. Только что выглянувшее солнце блестками
отражалось в играющих волнах. Вглядевшись, можно было различить несколько
грязноватых грузовых судов  --  казалось, плавать им до смерти надоело. День обещал быть
жарким. Окрестные дома все еще спали  --  если что и слышалось, то только редкий стук
железнодорожных рельсов, да еле различимая мелодия радиогимнастики.
Не одеваясь, я привалился к спинке кровати, закурил и посмотрел на лежащую рядом
девушку. Все ее тело было освещено солнцем, проникавшим в комнату из южного окна.
Сбросив с себя легкое одеяло, она сладко спала. Дыхание время от времени становилось
глубоким, правильной формы грудь вздымалась и опадала. Яркий загар только начинал
понемногу сходить, и отчетливые следы от купальника причудливо белели, напоминая
распадающуюся плоть.
Я докурил и минут десять пытался вспомнить, как ее зовут. Безуспешно. Самое главное,
не удавалось вспомнить, знал ли я вообще когда-нибудь ее имя. Бросив эти попытки, я
зевнул и еще раз на нее посмотрел. Она выглядела чуть моложе двадцати и была скорее
худа, чем наоборот. Растянутой ладонью я измерил ее рост. Ладонь поместилась восемь раз,
и до пятки еще осталось расстояние в большой палец. Примерно 158 сантиметров.
Под правой грудью находилось родимое пятно с десятииеновую монету, похожее на
пролитый соус. Мелкие волосы на лобке росли резво, как речная осока после наводнения. В
довершение всего на ее левой руке было только четыре пальца.
 
 
 

9.

 
 
До того, как она проснулась, прошло около трех часов. После пробуждения ей
потребовалось еще минут пять, чтобы начать улавливать связь вещей. Эти пять минут я
сидел, скрестив руки, и следил, как тяжелое облако на горизонте ползет к востоку,
постепенно меняя форму.
Оглянувшись, я увидел, что она подняла одеяло, закуталась в него по шею и, борясь с
поднимающимся со дна ее желудка запахом виски, смотрит на меня безо всякого
выражения.
--  Ты... кто?
--  Не помнишь?
Она мотнула головой. Я закурил и предложил ей тоже, но она проигнорировала.
--  Расскажи, а?
--  С какого места?
--  С самого начала.
Я не имел понятия, где находится "самое начало", и плохо представлял, с какими
словами к ней подступиться. Выйдет, не выйдет?.. Поразмыслив секунд десять, начал:
--  День был жаркий, но хороший. Днем я плавал в бассейне, потом вернулся домой,
чуть вздремнул и поужинал. Шел девятый час. Я сел в машину и поехал прогуляться.
Добрался до берега, включил радио в машине и сидел, глядя на море. Я часто так делаю.
Где-то через полчаса мне захотелось кого-нибудь увидеть. Когда долго смотришь на море,
начинаешь скучать по людям, а когда долго смотришь на людей  --  по морю. Странно это.
Короче, я решил пойти в "Джейз бар". Во-первых, пива хотелось, а во-вторых, я там
обычно встречал моего приятеля. Правда, его там не оказалось, и пришлось пить пиво в
одиночку. За час выпил три бутылки.
Здесь я прервался, чтобы стряхнуть пепел.
--  Кстати, ты не читала "Кошку на раскаленной крыше" ? (*1)
Ответа не было. Она глядела в потолок, закутавшись в одеяло, и напоминала русалку,
выброшенную на берег.
--  Просто я, когда пью один, всегда эту вещь вспоминаю. Как там?.. "Кажется, вот-вот у
меня в голове что-то щелкнет, и все наладится"... На самом деле так не выходит. Не
щелкает ничего. В общем, ждать я умаялся и позвонил ему домой. Хотел позвать его
выпить. А ответил женский голос. Я удивился  --  это не в его стиле совсем. Он хоть
полсотни девок домой приведет и пьяный будет в ноль, но к своему телефону подойдет сам.
Понимаешь?
Я сделал вид, что не туда попал, извинился и трубку повесил. Настроение как-то
подпортилось, даже не знаю, почему. Выпил еще бутылку. А оно не улучшается. Глупо,
конечно, но бывает так. Кончил пить и зову Джея. Сейчас, думаю, расплачусь, поеду домой,
узнаю результаты бейсбола и лягу спать. Джей мне говорит: иди умойся. Он считает, что
хоть ящик пива выпей, все равно можешь рулить, если умоешься. Делать нечего, пошел в
умывалку. По правде сказать, умываться-то я не собирался. Так, вид делал. В той умывалке
вечно труба засорена, вода не уходит. Никакого удовольствия. Хотя вчера почему-то вода
уходила. Но вместо этого ты на полу валялась.
Она вздохнула и закрыла глаза.
--  А дальше?
--  Я тебя поднял, вывел из умывалки и у всех спросил, не знает ли кто тебя. Никто не
знал. Потом мы с Джеем рану тебе обработали.
--  Рану?
--  Ты, когда падала, о какой-то угол головой ударилась. Да так, ничего страшного.
Она кивнула, выпростала руку из-под одеяла и легонько дотронулась до ранки на лбу.
--  Обсудили мы с Джеем, что с тобой делать. В конце концов решили, что я отвезу тебя
домой на машине. Залезли к тебе в сумку, нашли бумажник, связку ключей и открытку на
твое имя. Я расплатился за тебя деньгами из бумажника и отвез по адресу на открытке.
Открыл дверь твоим ключом и уложил тебя в постель. Вот и все. Счет в бумажнике.
Она глубоко вздохнула.
--  А почему ты остался?
--  ?
--  Почему не исчез сразу, как меня уложил?
-- У меня один приятель умер от острого алкогольного отравления. Заглотнул виски,
попрощался, бодренько пошел домой, почистил зубы, надел пижаму и заснул. А утром был
уже холодный. Похороны ему закатили роскошные.
--  И из-за этого ты остался сидеть со мной всю ночь?
--  Вообще-то я собирался уйти часа в четыре. Но уснул. Утром проснулся и опять хотел
уйти. Но не ушел.
--  Почему?
--  Ну, я подумал: надо же тебе рассказать, как дело было.
--  С ума сойти, какое благородство!
Я вобрал голову в плечи, чтобы желчь, которой она старательно напитала эти слова,
пролетела мимо. После чего уставился на облака.
--  Я вчера... что-нибудь говорила?
--  Немножко.
--  О чем?
--  Да о разном... Я не помню. Ничего серьезного.
Она закрыла глаза и прочистила горло.
--  А открытка?
--  Лежит в сумке.
--  Ты ее читал?
--  Вот еще!
--  Точно не читал?
--  Да зачем мне ее читать?
Я произнес это с раздражением. Что-то в ее словах меня задевало. Впрочем, если это
отбросить, то надо признать, что она будила во мне какие-то старые воспоминания. Если бы
нас свела более естественная ситуация, мы, наверное, смогли бы неплохо провести время.
Так мне казалось. Однако, какую ситуацию считать естественной? Вообразить ее у меня не
получалось.
--  Времени сколько?
С известным облегчением я встал, взглянул на часы, лежавшие на столе, потом налил
стакан воды и вернулся.
--  Девять.
Она бессильно кивнула, села, прислонившись к стене, и разом осушила стакан.
--  Я вчера много выпила?
--  Прилично. Я бы умер на твоем месте.
--  A я и умираю.
Она закурила, выпустила дым вместе со вздохом и ноожиданно выбросила спичку в
открытое окно, к заливу.
--  Одежду принеси.
--  Какую?
Не вынимая сигареты изо рта, она закрыла глаза.
--  Все равно. Только ничего не спрашивай, умоляю.
Я открыл дверцу шкафа, немного порылся, выбрал голубое платье без рукавов и подал
ей. Оставаясь без белья, она надела платье через голову, сама застегнула молнию на спине и
еще раз вздохнула.
--  Мне пора.
--  Куда?
--  Да на работу...
Она сказала это, как сплюнула. Потом, пошатываясь, встала. Я продолжал сидеть на
краю кровати и бессмысленно смотрел, как она умывается и причесывается.
Комната была прибрана, но лишь до известного предела, выше которого наступало
равнодушие  --  оно разливалось в воздухе и давило мне на нервы. Площадь в шесть татами (*2)
была вся заставлена стандартной дешевенькой мебелью. Оставшегося пространства хватило
бы на одного лежачего  --  и в этом пространстве она стояла, расчесывая волосы.
--  А что за работа?
--  Тебя не касается.
В общем-то, конечно...
Я молча докуривал сигарету. Стоя спиной ко мне, она гляделась в зеркало и растирала
кончиками пальцев черноту под глазами.
--  Времени сколько?  --  снова спросила она.
--  Десять минут.
-- Уже опаздываю. Давай-ка ты тоже одевайся и иди домой. -- Она сбрызнула
одеколоном подмышки.  --  У тебя ведь есть дом?
--  Есть,  --  буркнул я и натянул майку. Продолжая сидеть на кровати, еще раз бросил
взгляд в окно.  --  Тебе куда ехать?
--  В сторону порта. А что?
--  Я тебя подброшу. Чтоб не опоздала.
Не выпуская щетки из руки, она уставилась на меня и, казалось, вот-вот расплачется.
Если она поплачет,  --  думал я,  --  то ей обязательно полегчает. Но она так и не заплакала.
--  Слушай, что я тебе скажу,  --  сказала она.  --  Конечно, я перебрала и была пьяная. То
есть, какая бы дрянь со мной ни приключилась, отвечаю я сама.
Сказав это, она деловито похлопала рукояткой щетки по ладони. Я молча ждал, что она
скажет дальше.
--  Так или не так?
--  Ну, так...
--  Но спать с девушкой, когда она лишилась сознания  --  низость!
--  Так я же ничего не делал...
Она чуть помолчала, как бы сдерживая свое кипение.
--  Хорошо, а почему я тогда была голая?
--  Ты сама разделась.
--  Не верю!
Она бросила щетку на кровать и принялась засовывать в сумочку бумажник, помаду,
таблетки от головной боли и разные другие мелочи.
--  Вот ты говоришь, что ничего не делал. А доказать сможешь?
--  Может, ты сама как-нибудь проверишь?
--  А как?!
Она казалась сердитой не на шутку.
--  Я тебе клянусь.
--  Не верю!
--  Тебе остается только верить,  --  сказал я. И мне сразу стало неприятно.
Прекратив надоевший разговор, она вытолкала меня наружу, вышла следом сама и
заперла дверь.
 
 
Вдоль реки тянулась асфальтовая дорога. Не обмениваясь ни единым словом, мы дошли
по ней до пустыря, где стояла моя машина. Пока я протирал салфеткой лобовое стекло, она
недоверчиво обошла вокруг и уставилась на коровью морду, размашисто намалеванную
белой краской на капоте. В носу у коровы было большое кольцо, а в зубах она держала
белую розу и вульгарно улыбалась.
--  Это ты нарисовал?
--  Нет, это еще до меня.
--  А почему вдруг корова?
--  И в самом деле,  --  сказал я.
Она отступила на два шага назад и еще раз посмотрела на коровью морду. Потом сжала
губы, будто бы в запоздалой досаде на то, что вдруг разговорилась, и села в машину.
Внутри было ужасно жарко. До самого порта она молчала, вытирая полотенцем
струящийся пот и беспрестанно куря. Она закуривала, делала три затяжки, внимательно
смотрела на фильтр, словно проверяя, отпечаталась ли помада, после чего засовывала
сигарету в пепельницу и доставала новую.
--  Слушай, я опять насчет вчерашнего. Что я там говорила-то?  --  неожиданно спросила
она, уже перед выходом из машины.
--  Да разное...
--  Ну хоть что-нибудь вспомни.
--  Про Кеннеди.
--  Кеннеди?
--  Про Джона Ф. Кеннеди.
Она покачала головой и вздохнула.
--  Ничего не помню.
 
Вылезая, она молча засунула за зеркало заднего вида бумажку в тысячу иен.
 
 
 
 

10.

 
 
Стояла страшная жара. В раскаленном воздухе можно было варить яйца.
Я открыл тяжеленную дверь "Джей'з Бара", по обыкновению навалившись на нее
спиной, и глотнул кондиционированного воздуха. Застоявшиеся запахи табака, виски,
жареного картофеля, подмышек и канализации аккуратно накладывались друг на друга, как
слои немецкого рулета.
Как обычно, я занял место в конце стойки, прислонился спиной к стене и оглядел
публику. Три французских моряка в непривычной глазу форме, с ними две женщины,
парочка двадцатилетних  --  и все. Крысы не было.
Я заказал пиво, а к нему сэндвич с мясом и кукурузой. Потом достал книгу, чтобы
скоротать время до прихода Крысы.
Минут через десять вошла женщина лет тридцати в безобразно ярком платье, с грудями,
налитыми, как два грейпфрута. Она села через стул от меня, точно так же оглядела
помещение и заказала себе "гимлет" (*3). Отпив глоток, она встала и до одурения долго
говорила по телефону  --  затем перекинула через плечо сумочку и отправилась в уборную.
На протяжении сорока минут это повторялось три раза. Глоток "гимлета", долгий
телефонный разговор, сумочка, уборная.
Передо мной появился бармен Джей. "Задницу не протер еще?"  --  спросил он с кислым
видом. Хоть и китаец, а по-японски он говорил гораздо лучше моего.
Третий раз вернувшись из уборной, женщина огляделась вокруг, скользнула на соседнее
со мной место и тихо произнесла:
--  Извините ради бога, у вас мелочи не найдется?
Я кивнул, выгреб из кармана мелочь и высыпал ее на стойку. Тринадцать
десятииеновых монет.
--  Спасибо. Очень помогли. А то я бармену уже надоела  --  разменяй, да разменяй...
--  Не стоит... Вы избавили меня от ненужной тяжести.
Она приветливо кивнула, проворно сгребла мелочь и ушмыгнула к телефону.
Я захлопнул книгу. Джей по моей просьбе поставил на стойку переносной телевизор, и
под пиво я принялся смотреть прямую трансляцию бейсбольного матча. Игра была не кое-
какая. В одном только четвертом сете у двух питчеров (*4) отбили шесть подач, причем два
хита принесли по очку. Один из полевых игроков, не выдержав позора, повалился на траву
в приступе анемии. Пока питчеров меняли, запустили рекламу. Шесть роликов подряд  --
про пиво, страхование, витамины, авиакомпанию, картофельные чипсы и гигиенические
салфетки.
Французский моряк, видимо, потерпев с женщинами неудачу, остановился у меня за
спиной со стаканом пива в руке и спросил по-французски, что я смотрю.
--  Бейсбол,  --  ответил я по-английски.
--  Бейсбол?
В двух словах я объяснил ему правила. Вот этот мужик кидает мячик, этот лупит по
нему палкой; пробежал круг  --  заработал очко. Моряк минут пять пялился в телевизор, а
когда началась реклама, спросил, почему в музыкальном автомате нет пластинок Джонни
Алиди.
--  Непопулярен,  --  сказал я.
--  А кто из французских певцов популярен?
--  Адамо.
--  Это бельгиец.
--  Тогда Мишель Польнарефф.
--  Мерде (*5).
Сказав это, моряк ушел к своему столику.
С началом пятого сета женщина наконец вернулась.
--  Спасибо. Давай я тебя чем-нибудь угощу.
--  Да зачем, не надо...
--  Пока долг не верну, не успокоюсь  --  такой характер.
Попытка улыбнуться поприветливей удалась неважно, и я молча кивнул. Она поманила
пальцем Джея: "Ему пиво, мне гимлет". Джей ответил тремя выразительными кивками и
исчез за стойкой.
--  Не приходит кого ты ждешь, да?
--  Да как-то вот...
--  Это женщина?
--  Мужчина.
--  Вот и ко мне не приходит. Похоже, да?
Я обреченно кивнул.
--  Слушай, а на сколько я выгляжу?
--  На двадцать восемь.
--  Врешь.
--  На двадцать шесть.
Она засмеялась.
--  Да мне это и не важно. А как по-твоему, я замужем или незамужем?
--  А что мне будет, если угадаю?
--  Там посмотрим.
--  Замужем.
-- Ну-у-у... Наполовину угадал. В прошлом месяце развелась. Ты когда-нибудь с
разведенной говорил?
--  Нет. Но зато я видел невралгическую корову.
--  Где?
--  В университетской лаборатории. Мы ее впятером в аудиторию затолкали.
Она весело засмеялась.
--  Ты студент?
--  Ага.
--  Я тоже когда-то была. В шестидесятые. Хорошее было время...
--  А где?
Не ответив, она хихикнула, глотнула гимлета и, как вспомнив о чем-то, взглянула на
часы.
--  Опять звонить надо,--  сказала она, взяла сумочку и встала.
После ее исчезновения мой не получивший ответа вопрос бестолково летал в воздухе.
Выпив половину пива, я подозвал Джея и расплатился.
--  Убежать решил?  --  спросил он.
--  Ну.
--  Старше себя баб не любишь?
--  Возраст тут не при чем. Да, если Крыса появится, передай привет.
Когда я выходил из бара, она закончила телефонный разговор и четвертый раз шла в
уборную.
 
 
Всю дорогу домой я насвистывал где-то слышанную мелодию. Название никак не
хотело всплывать в памяти. Совсем старая вещь. Машина стояла на берегу, и, глядя на
темное ночное море, я все же попытался вспомнить, как называлась песня.
Это была "Песня Клуба Микки-Мауса". С такими словами:
 
Вот какой веселый
Есть у нас пароль:
Эм-ай-си -
           кэй-и-вай -
                      эм-оу-ю-эс-и!
 
Наверное, и вправду время было хорошее.
 
 

11.

 
 
ВКЛ
 
Привет! Всем добрый вечер! Как настроение? У меня настроение лучше некуда. Такое
настроение, что половиной его поделился бы с вами. Говорит радио "Эн-И-Би", программа
"Попс по заявкам"! Сегодня суббота, и мы снова с вами до девяти вечера  --  целых два часа!
Вы услышите массу самой разной музыки. Вы услышите грустные песни, ностальгические
песни и веселые песни. Услышите песни, под которые хочется танцевать, песни, от которых
хочется плеваться и песни, от которых хочется блевать. Самые разные песни! Звоните нам.
Наш номер вы знаете. Только не запутайтесь в цифрах. Не попадите не туда. Чтобы не
вышла ерунда. Или еще какая-нибудь там беда. Эх, нескладно... Кстати: мы тут уже целый
час принимаем ваши заявки. Десять телефонов и ни минуты отдыха. Хотите послушать, как
они трезвонят? ............. Услышали? Ужас, правда? В общем, звоните нам, пока пальцы не
отвалятся. Кстати, на той неделе вы так здорово звонили, что у нас тут повылетали все
пробки. Но теперь все в порядке. Мы вчера проложили специальный кабель. Не кабель, а
слоновья нога. Слоновью ногу увидав, от огорчения помер жираф. Эх, опять нескладно...
Короче, спокойно звоните нам до умопомрачения. Даже если у всех в студии помрачатся
умы, пробки все равно не вылетят. Договорились? Сегодня на улице опять сущее пекло  --
так пусть его разгонит рок! Эта музыка для того и создана. Как и чудные наши девчонки.
О'кей, первая песня! Просто послушайте ее молча, это отличная вещь. Забудем о жаре!
Итак, Брук Бентон, "Дождливая ночь в Джорджии"!
 
 
 
ВЫКЛ
 
.............Уф-ф-ф-ф.................. Жарища!.................. Ужас!............
 
............А кондишн на полную?....................Нет, это ад какой-то......................Эй, кончай, я и
без того потный...............
 
....................Во-во, так по кайфу...............
 
............Слушай, я пить хочу! Кто-нибудь, принесите мне холодной колы. ......Что? В сортир
сбегать не успею? Ты моего пузыря не знаешь! У меня всем пузырям пузырь!............
 
............Спасибо, Ми-тян, ты чудо....... Холодненькая!.......
 
............А открывашку не принесла?............
 
............Дура! Мне ее зубами открывать, что ли? ........... Ой, сейчас песня кончится, не
успею! Кончай свои идиотские шутки!........ ОТКРЫВАШКУ!!!
 
                            ..........Черт!...........
 
ВКЛ
 
Замечательная песня, не правда ли? Настоящая музыка! Брук Бентон, "Дождливая
Джорджия". По-моему, даже стало чуть прохладнее. Кстати, как вы думаете, какая сегодня
температура? Тридцать семь градусов! Тридцать семь... Многовато даже для лета. Просто
печка. Обниматься с девчонкой и то прохладнее, чем сидеть одному в тридцать семи
градусах. Вы можете в это поверить? О'кей, хватит болтать! Ставим следующую пластинку.
Криденс Клиавотер Ревайвал с песней "Кто остановит дождь?". Поехали, бэйби!
 
ВЫКЛ
 
.............Эй, уже не надо. Я ее подставкой от микрофона открыл.............
 
                         ........О-о-о-о....... Кайф!..........
 
..........Не бойся. Не будет икоты. Не волнуйся........
 
.........А как там бейсбол? .......... Его, кстати, должны по другому каналу передавать........
 
                                                                          ..........Погоди, как это? В
радиовещательной студии нет ни одного радиоприемника? В тюрьму сажать за такие
дела!..............
 
.............Понял. Все. Короче, следующим будет пиво. Только чтоб еще холоднее.........
 
.........Ой, кажется, подступает... Сейчас икота начнется.............
 
..............Ик!...............
 
 

12.

 
 
В четверть восьмого раздался телефонный звонок.
В тот момент я сидел развалясь в плетеном кресле и трескал сырные крекеры, запивая
их пивом.
--  Эй, привет. Говорит радио "Эн-И-Би", передача "Попс по заявкам". Ты нас сейчас
слушал?
Торопливым глотком пива я смыл все остававшиеся во рту крекеры.
--  Радио?
-- Да, радио. Порождение цивилизации..........Ик!............Вершина технической мысли.
Меньше холодильника, дешевле телевизора и точнее пылесоса. Ты сейчас чего делал?
--  Я читал книгу...
--  Хи-хи-хи!... Нашел занятие... Надо радио слушать! Когда читаешь, остаешься совсем
один. Согласен?
--  Ага...
-- Вот, скажем, ты ждешь, пока спагетти сварятся  --  в это время можно почитать.
Понял?
--  Ага...
-- Ну ладно........Ик!..........С этим закончили. Теперь скажи: ты когда-нибудь слышал
диктора, который не может побороть икоту?
--  Нет.
-- Значит, впервые слышишь. Впрочем, как и все, кто сейчас находится у радио-
приемников. Кстати, ты вообще понимаешь, почему я тебе звоню, находясь в прямом
эфире?
--  Нет.
-- Тут такое дело...  От одной девушки поступила заявка.........ик!......... исполнить для
тебя песню. Знаешь, чья заявка?
--  Нет.
--  Песня называется "Девушки Калифорнии".  Исполняют Бич Бойз. Старая вещь. Ну,
понял теперь?
Я немножко подумал и сказал, что не знаю.
--  Хм-м-м... Трудно, да? Если угадаешь, пошлем тебе фирменную футболку.
Вспоминай!
Я снова напрягся. На этот раз возникло ощущение, что в дальних закоулках памяти
удалось что-то подцепить.
--  Ну?.. "Девушки Калифорнии", Бич Бойз. Что тебе вспоминается?
--  Лет пять назад я у своей одноклассницы брал такую пластинку.
--  И что же это за одноклассница?
--  Была учебная экскурсия, и она уронила контактную линзу. Я помог ей ее найти, и в
благодарность она дала мне послушать пластинку.
--  Так... Контактная линза... Да, а пластинку-то ты ей вернул?
--  Нет, потерял...
-- Ну-у-у, это не дело! Купи такую же и верни. Одно дело девчонкам чего-нибудь
давать.........Ик!......... А другое дело брать! Понял?
--  Да.
-- Хорошо. Девушка, уронившая контактную линзу пять лет назад на учебной экс-
курсии! Конечно же, вы нас сейчас слушаете! Да, как ее зовут-то?
Я назвал имя.
--  Так вот. Он говорит, что купит такую же пластинку и вам отдаст. Замечательно, не
правда ли? Кстати, сколько тебе лет?
--  Двадцать один.
--  Прекрасный возраст! Студент?
--  Да.
--  ........Ик!.........
--  Что?
--  Я говорю: специальность какая?
--  Биология.
--  О-о-о... Любишь животных?
--  Люблю.
--  А за что?
--  ........Ну, может, за то, что они не смеются...
--  Вот тебе на!.. Животные не смеются?
--  Собаки и лошади немножко смеются.
--  Хо-хо... А когда?
--  Когда им весело.
Впервые за много лет я почувствовал, что начинаю раздражаться.
--  Так значит..........ик!............ из собаки может комик получиться?
--  Из вас точно может.
--  Ха-ха-ха-ха-ха!..
 
 

13.

 
 
"Девушки Калифорнии"
 
На Восточном Побережье
Стильных девушек полным-полно.
А на Юге есть такие  --  наповал тебя уложат!
У них походка, как в кино...
 
И ничем не хуже Средний Запад
С дочкой фермера моей мечты,
А на Севере девчонки целоваться мастерицы,
С ними не замерзнешь ты.
 
Но куда им всем до девушек Калифорнии!..
 
 

14.

 
 
Футболка пришла через три дня по почте.
Вот такая (*6):
 
   
 
 

15.

 
 
Утром следующего дня я напялил свою обновку  --  она приятно покалывала тело  --  и
пошел бродить по окрестностям порта. Мне встретился маленький магазин грампластинок,
и я зашел внутрь. В магазине не было ни души  --  лишь девушка-продавщица сидела за
стойкой и со скучающим видом проверяла квитанции, отхлебывая из банки колу. Я
поглядел на полки с пластинками и вдруг вспомнил, что знаком с ней. Это была та самая
девушка без мизинца, неделю назад упавшая в умывалке. "Привет!",  --  сказал я ей. Опешив,
она поглядела на меня, потом на футболку  --  и допила остатки колы.
--  Как ты узнал, что я здесь работаю?
--  Чистая случайность. Пластинку зашел купить.
--  Какую?
--  Бич Бойз. С "Девушками Калифорнии".
Подозрительно взглянув на меня, она встала, широким шагом подошла к полке и, как
хорошо выдрессированная собака, вернулась с пластинкой.
--  Вот эта пойдет?
Я кивнул и, не вынимая рук из карманов, оглядел магазин.
--  Еще Бетховена. Третий фортепианный концерт.
На этот раз она вернулась с двумя пластинками.
--  В чьем исполнении, Глена Гульда или Бакгауза?
--  Глена Гульда.
Она положила одну пластинку на стойку, а другую отнесла обратно.
--  Что-нибудь еще?
--  Майлза Дэвиса. Где есть "Девушка в ситце".
Этот заказ потребовал от нее чуть больше времени  --  но и он был выполнен.
--  Что дальше?
--  Пожалуй, все. Спасибо.
Она разложила на стойке все три пластинки.
--  И ты все это будешь слушать?
--  Нет, это для подарков.
--  Широкая у тебя натура.
--  Как будто...
Она неловко повела плечами и назвала цену, 555 иен. Я заплатил и взял пакет с
пластинками.
--  Вот как получается... Благодаря тебе я сегодня три пластинки до обеда продала.
--  Замечательно.
Она вздохнула, села на стул за стойкой и взялась за следующую стопку квитанций.
--  Ты тут все время одна сидишь?
--  Еще одна девушка есть. Сейчас на обеде.
--  А ты?
--  Она вернется и меня сменит.
Я вытащил из кармана сигареты и, закурив, смотрел на ее работу.
--  Слушай, может нам вместе пообедать?
Она оторвала взгляд от квитанций и покачала головой.
--  Я люблю обедать одна.
--  И я люблю.
--  И ты?
Отложив постылые квитанции в сторону, она поставила на проигрыватель последнюю
пластинку Харперз Бизар.
--  А чего это ты меня приглашаешь?
--  Надо изредка нарушать традицию.
--  Нарушай один. Хватит ко мне приставать.
Она придвинула к себе квитанции и снова взялась за работу.
Я кивнул.
-- Кажется, я тебе уже говорила  --  ты негодяй из негодяев,  --  сказала она. Потом
поджала круглые губки и с треском прошлась четырьмя пальцами по обрезу своих
квитанций.
 
 

16.

 
 
Когда я вошел в "Джей'з бар", Крыса, облокотясь на стойку и нахмурясь, читал роман
Генри Джеймса толщиной с телефонную книгу.
--  Интересно?
Крыса оторвался от книги и отрицательно покачал головой.
-- Не очень. Хотя я сейчас только и делаю, что читаю. После того разговора.  . Слышал
такое?
--  Нет.
--  Роже Вадим. Французский кинорежиссер. А вот еще: Развитый Интеллект Состоит
В Успешном Функционировании При Одновременном Охвате Противоположных Понятий.
--  А это чье?
--  Не помню. А ведь похоже на правду?
--  Не похоже.
--  Почему?
--  Ну, вот скажем, ты просыпаешься голодный в три часа ночи и лезешь в холодильник
--  а он пустой. И что ты тогда будешь делать со своим развитым интеллектом?
Крыса немного подумал и расхохотался. Я позвал Джея и заказал пива с жареным
картофелем. Потом достал пакет с пластинкой и вручил Крысе.
--  Это что такое?
--  Подарок ко дню рождения.
--  Он у меня через месяц.
--  Через месяц меня уже не будет.
Не выпуская из рук пакета, Крыса задумался.
--  Да?.. Жалко, что тебя не будет.  --  Он открыл пакет и некоторое время смотрел на
пластинку.  --  Бетховен. Концерт для фортепиано с оркестром номер три. Глен Гульд,
Леонард Бернстайн. Хм-м-м... Я этого не слышал. А ты?
--  Я тоже.
--  Ну спасибо... Вообще говоря, я очень рад.
 
 

17.

 
 
Я искал ее три дня. Девчонку, которая дала мне пластинку Бич Бойз.
Зайдя в административный отдел школы, я попросил список выпускников и нашел ее
телефонный номер. Но позвонить по нему не удалось, автомат ответил, что номер более
недействителен. Я обратился в справочную  --  телефонистка пять минут искала ее имя,
после чего сказала, что такого имени в ее книгах нет. "Такого Имени"  --  это мне
понравилось. Я поблагодарил и повесил трубку.
На следующий день я звонил бывшим одноклассникам и спрашивал, не знают ли они
что-нибудь про нее. Никто ничего не знал, а большинство и вовсе не помнило о ее
существовании. Последний из них сказал, что не желает со мной разговаривать, и повесил
трубку. Даже не знаю, почему.
На третий день я еще раз сходил в школу и узнал, куда она поступила после выпуска.
Это был захудалый женский вуз где-то на окраине, отделение английского языка. Я
позвонил туда, представившись агентом по сбыту салатной приправы Маккормик: мол,
девушка нужна мне для анкетного исследования, не могли бы вы сообщить ее адрес и
телефон? Извините, конечно, но дело крайне важное. Поищем,  --  ответили мне,  --
перезвоните минут через пятнадцать. Я выпил банку пива и перезвонил. Мне сообщили, что
в марте этого года она подала на отчисление. По болезни. А что за болезнь?  --  Она уже
поправилась?  --  Салат может кушать?  --  Совсем ушла, не в академку?  --  на все эти
вопросы ответов я не получил.
--  Меня и старый адрес устроит,  --  сказал я,  --  может вы поищете? Старый адрес
нашли  --  это оказался пансион недалеко от вуза. Я позвонил туда. Ответил, судя по голосу,
комендант. Съехала весной, куда не знаю,  --  буркнул он и бросил трубку. Как будто хотел
сказать: "И знать не желаю".
Так порвалась последняя ниточка, связывавшая меня с ней.
Я вернулся домой, открыл банку пива и стал в одиночестве слушать "Девушек
Калифорнии".
 
 

18.

 
 
Зазвонил телефон.
Я полудремал в плетеном кресле с раскрытой книгой. Только что прошел короткий
ливень  --  деревья в саду все вымокли. После дождя задул сырой, пахнущий морем южный
ветер. Задрожали листья растений в горшках на веранде, а за ними задрожали шторы.
--  Алло,  --  послышался женский голос. Это прозвучало так, как если бы кто-то ставил
хрупкий стакан на кособокий стол.  --  Помнишь меня?
 Прежде, чем ответить, я изобразил легкое раздумье.
--  Как пластинки? Продаются?
--  Да не очень... Кризис... Пластинки никто не слушает.
--  Ага.
 Она побарабанила ногтями по трубке.
--  Пока нашла твой телефон, чуть с ума не сошла.
--  Да?..
-- В "Джей'з баре" спросила. А бармен спросил у твоего друга. Высокий такой и
странный немножко. Мольера читал.
--  Понятно.
 Молчание.
--  Все спрашивали, куда ты делся. Неделю не приходишь, так они уже думают: может,
заболел?
--  Даже не знал, что меня так любят...
--  Ты на меня сердишься?
--  Почему?
--  Я тебе гадостей наговорила. Хотела извиниться.
--  Насчет меня не беспокойся. Но если тебя это так волнует, то не покормить ли нам в
парке голубей?
 Она вздохнула, и я услышал, как щелкнула зажигалка. На заднем плане пел Боб Дилан
--  "Нэшвилл Скайлайн". Наверное, звонок был из магазина.
-- Да дело вообще не в тебе. Просто я не должна была так говорить,  --  сказала она
скороговоркой.
--  А ты к себе строга!
--  Ну, стараюсь, по крайней мере.
 Она помолчала.
--  Сегодня мы можем встретиться?
--  Давай.
--  "Джей'з бар", восемь вечера.
--  Хорошо.
--  Я просто... попала в переплет.
--  Понимаю.
--  Спасибо.
 Она повесила трубку.
 
 

19.

 
 
Мне двадцать один год. Говорить об этом можно долго.
Еще достаточно молод, но раньше был моложе. Если это не нравится, можно лишь
дождаться воскресного утра и прыгнуть с крыши Эмпайр Стэйт Билдинг.
 
В одном старом фильме про Великую Депрессию я слышал такую шутку:
"Когда я прохожу под Эмпайр Стэйт Билдинг, то всегда открываю зонтик. Люди сверху
так и сыпятся."
 
Мне двадцать один, и, по меньшей мере, помирать я пока не собираюсь. Спать же мне
доводилось с тремя девчонками.
Первая училась со мной в одном классе. Нам было по семнадцать лет, и мы уверовали,
что любим друг друга. Где-нибудь в темных зарослях она сбрасывала с себя коричневые
туфли, белые носки, светло-зеленое платье и смешные трусы, явно не по размеру. Потом,
чуть поколебавшись  --  часы. После чего мы сливались с ней в объятии на воскресном
номере "Асахи Симбун".
Через какую-то пару месяцев после окончания школы мы внезапно расстались. Причину
забыл  --  такая была причина, что и не вспомнить. С тех пор не встречался с ней ни разу.
Иногда вспоминаю, когда не спится  --  и все.
 
Вторая девчонка хипповала. Шестнадцатилетняя, без гроша в кармане, без крыши над
головой и к тому же плоскогрудая  --  она при этом обладала умными и красивыми глазами.
Я встретил ее у станции метро "Синдзюку", когда там бурлила мощная демонстрация,
парализовавшая весь транспорт вокруг.
-- Будешь тут торчать, полиция заберет,  --  сказал я ей. Она сидела на корточках в
перекрытом турникете и читала спортивную газету, выуженную из мусорного ящика.
--  Ну и что,  --  сказала она.  --  Там кормят зато.
--  Ой, худо тебе будет!
--  Привыкну!
 Я закурил и угостил ее тоже. От слезоточивого газа щипало в глазах.
--  Ты ела сегодня?
--  Утром...
--  Слушай, я тебя накормлю. Пошли к выходу.
--  Чего это ты будешь меня кормить?
--  Ну...  --  Я не знал, что ответить, но выволок ее из турникета и повел по перекрытой
улице в сторону Мэдзиро (*7).
Эта до крайности неразговорчивая девица жила в моей квартире с неделю. Каждый день
она просыпалась к обеду, что-то ела, курила, листала книжки, пялилась в телевизор и
иногда без видимой охоты занималась со мной сексом. Все, что у нее было  --  это белая
холщовая сумка, а в ней толстая ветровка, две майки, джинсы, три пары грязных трусов и
коробка тампонов.
--  Ты откуда?  --  спросил я ее как-то.
--  Да ты не знаешь,  --  только и ответила она.
В один прекрасный день я вернулся из магазина с мешком продуктов  --  а ее и след
простыл. И ее белой сумки тоже. И еще кое-чего. На столе лежала горстка мелочи, пачка
сигарет и моя свежевыстиранная футболка. А еще записка, нацарапанная на клочке бумаги.
Из одного слова: "противный". Боюсь, про меня.
 
С третьей своей подружкой, студенткой французского отделения, я познакомился в
университетской библиотеке. На весенних каникулах следующего года она повесилась в
хилом лесочке сбоку от теннисного корта. Труп обнаружили лишь с началом следующего
семестра, а до того он целых две недели болтался на ветру. Теперь, когда темнеет, к лесочку
никто не подходит.
 
 

20.

 
 
Она сидела, как неприкаянная, за стойкой "Джей'з бара" и болтала соломинкой в
стакане джинджер-эля, гоняя по дну остатки льда.
--  Уже думала, не придешь,  --  сказала она с каким-то облегчением, когда я сел рядом.
--  Как не прийти, раз обещал? Дела задержали!
--  Какие дела?
--  Обувь. Я чистил обувь.
--  Вот эту, что ли?  --  Она подозрительно покосилась на мои кеды.
--  Да нет, отцовскую обувь! У нас в семье традиция. Дети непременно должны чистить
отцу ботинки.
--  Почему?
--  Ну... Ботинки  --  это ведь некий символ! Представь: отец, как приговоренный,
каждый вечер в восемь возвращается домой. Я чищу ему ботинки и со спокойной совестью
иду пить пиво.
--  Хорошая традиция...
--  Да?
--  Ну конечно! Отца ведь надо уважать.
--  Я очень уважаю. За то, что у него только две ноги.
 Она прыснула.
--  У тебя замечательная семья.
--  Да уж... Если забыть про деньги, то такая замечательная, что прослезиться можно.
 Она все возила соломинкой по дну стакана.
--  Но у меня-то семья была гораздо беднее, чем у тебя...
--  Откуда ты знаешь?
--  По запаху. Богатый чует богатого, а бедный  --  бедного.
 Джей принес бутылку пива, и я наполнил свой стакан.
--  Где твои родители живут?
--  Не хочу говорить.
--  Почему?
--  Приличные люди не любят другим рассказывать, что у них дома творится.
--  А ты приличный человек?
 Она думала секунд пятнадцать.
--  Хотелось бы им быть. Если серьезно. А кому не хотелось бы?
--  Нет, ты все-таки расскажи.
--  Зачем?
-- Во-первых, тебе все равно надо об этом кому-нибудь рассказать, а во-вторых, я
никому не проболтаюсь.
Она улыбнулась, закурила и три раза выпустила дым, молча глядя на древесные
разводы, тянущиеся по стойке.
--  Отец умер пять лет назад от опухоли в мозгу. Целых два года мучился, просто ужас.
Мы на него все деньги истратили, начисто. Вдобавок вымотались до того, что семья
развалилась. Хотя это обычное дело.
Я кивнул.
--  А мать?
--  Живет где-то. На Новый Год открытки присылает.
--  Не любишь ты ее, похоже?
--  Похоже...
--  А братья, сестры?
--  Одна сестра. Мы близнецы.
--  И где она?
--  За тридцать тысяч световых лет отсюда.
Сказав это, она нервно засмеялась и уложила свой стакан набок.
--  И чего это я про семью гадости говорю? Даже тоскливо становится.
--  Да ничего особенного. У каждого есть что-нибудь этакое.
--  И у тебя есть?
--  И у меня. Бывает, обниму любимую игрушку  --  и плачу...
--  А какая у тебя любимая игрушка?
--  Крем для бритья.
Тут она засмеялась уже веселее. Как не смеялась, наверное, уже несколько лет.
--  Слушай,  --  сказал я,  --  что ты пьешь какой-то лимонад? У тебя сухой закон?
--  Хм, вообще-то я сегодня не собиралась... Ну да ладно!
--  Так что ты будешь?
--  Белое вино, только похолоднее.
Я подозвал Джея и заказал еще пива и белого вина.
--  Скажи, а как себя чувствуешь, когда у тебя есть близнец?
-- Странное ощущение. Одинаковое лицо, одинаковый интеллектуальный индекс,
одинаковый размер лифчика... Надоедает это.
--  Вас часто путали?
-- Часто. До восьми лет. Потом у меня стало девять пальцев, и нас больше никто не
путал.
Сосредоточенно и аккуратно, как пианистка перед концертом, она положила рядышком
обе руки. Я взял левую, поднес к свету и внимательно рассмотрел. Маленькая рука,
прохладная, как стакан коктейля. Четыре пальца на ней смотрелись красиво и совершенно
естественно  --  как будто их и было четыре с самого рождения. Такая естественность
казалась чудом. По крайней мере, шесть пальцев выглядели бы гораздо менее убедительно.
--  В восемь лет я сунула мизинец в мотор пылесоса. Оторвало тут же.
--  А где он теперь?
--  Кто?
--  Мизинец.
--  Не помню.  --  Она засмеялась.  --  Такого вопроса мне еще не задавали, ты первый.
--  А это беспокоит, когда мизинца нет?
--  Если перчатки надеваю  --  беспокоит.
--  И все?
Она покачала головой:
--  Нельзя сказать, что совсем не беспокоит. Но не больше, чем других беспокоит
толстая шея или волосы на ногах.
Я кивнул.
--  А чем ты занимаешься?  --  спросила она.
--  В университете учусь. В Токио.
--  На каникулы приехал?
--  Ага.
--  И что ты изучаешь?
--  Биологию. Животных люблю.
--  Я тоже люблю.
Допив остатки пива, я взял горсть картофельных чипсов.
--  А вот знаешь... В Бхагалпуре был знаменитый леопард  --  за три года он съел триста
пятьдесят индусов.
--  Неужели?
-- Далее: английский полковник Джим Корбетт по прозвищу "Гроза леопардов" за
восемь лет застрелил, считая этого, сто двадцать пять леопардов и тигров. А ты все равно
будешь любить животных?
Она потушила сигарету, отпила вина и восхищенно посмотрела на меня:
--  Нет, ты оригинал!
 
 
 

21.

 
 
Пару недель спустя после смерти моей третьей подруги я читал "Ведьму" Жюля
Мишле (*8). Великолепная книга. Там был такой пассаж:
 
"Верховный судья Реми Лоренский отправил на костер восемьсот ведьм и очень
гордился своей политикой устрашения. Один раз он сказал: "Я славен своей
справедливостью настолько, что шестнадцать схваченных на днях пленниц удавились сами,
не дожидаясь палача"."
 
"Я славен своей справедливостью"... Просто потрясающе!
 
 
 
 
 
 

22.

 
 
Зазвонил телефон.
Мне было не оторваться от важного занятия: я освежал специальным лосьоном лицо,
докрасна обожженное солнцем в бассейне. Лишь на десятом звонке я смахнул с лица ватные
узоры в решеточку, поднялся со стула и взял трубку.
--  Здравствуй, это я.
--  Привет.
--  Ты что сейчас делал?
--  Ничего.
Все лицо горело; я вытер его висевшим на шее полотенцем.
--  Спасибо за вчерашний вечер. Давно так не отдыхала.
--  Это хорошо.
--  М-м-м... Ты тушенку любишь?
--  Люблю.
--  Я тут ее много наготовила, мне столько и за неделю не съесть. Поможешь?
--  Чего б не помочь?
--  Тогда через час приходи. Если опоздаешь, выкину все в помойное ведро. Понял?
--  Ага.
--  Просто я ждать не люблю.
Она сказала это и бросила трубку, не дав мне даже раскрыть рта.
Я повалился на диван и минут десять глядел в потолок, слушая хит-парад, который
передавали по радио. Потом чисто выбрился под горячим душем. Надел рубашку и
бермудские шорты, только что из химчистки. Вечер стоял замечательный. Я проехался
вдоль морского берега, любуясь закатом, а перед самым выездом на шоссе купил две
бутылки холодного вина и пачку сигарет.
 
 
Пока она освобождала стол и расставляла на нем безупречно белую посуду, я откупорил
бутылку при помощи фруктового ножа. Комната была полна горячим, влажным паром от
тушенки.
--  Даже не думала, что будет так жарко. Просто ад какой-то...
--  В аду жарче.
--  Ты что, там был?
-- Люди рассказывают. Когда там становится до того жарко, что крыша едет, то тебя
переводят в место попрохладнее. Чуть отойдешь  --  и опять в пекло.
--  Как в сауне.
-- Именно. Но есть и такие, которых обратно не посылают, потому что они уже
чокнулись.
--  И что с ними делают?
--  Отправляют в рай. Чтобы они там белили стены. В раю ведь как  --  стены должны
быть идеально белые. Чуть какое пятнышко, уже непорядок. Это ведь рай! Вот они и белят
их с утра до вечера, портят себе бронхи.
Больше она не задавала никаких вопросов. Я тщательно выбрал кусочки пробки,
плававшие в бутылке и разлил вино по стаканам.
--  Холодное вино  --  горячее сердце,  --  сказала она, когда мы чокнулись.
--  Это откуда?
--  Из рекламы. Холодное вино  --  горячее сердце. Не видел?
--  Нет.
--  Телевизор не смотришь?
--  Редко. Раньше часто смотрел. Больше всего нравилось кино про Лэсси. Пока самая
первая собака играла.
--  Ну да, ты ведь животных любишь.
--  Ага.
--  Если б у меня время было, я бы с утра до вечера смотрела. Все подряд. Вот, скажем,
вчера показывали диспут между биологом и химиком. Не видел?
--  Нет.
Она отпила вина и покачала головой, как бы вспоминая.
--  Там было про Пастера. Он обладал силой научной интуиции.
--  Силой Научной Интуиции?
--  Ну, короче... Обычно ученые рассуждают так: A равно B, а B равно C  --  значит, A
равно C. Что и требовалось доказать. Правильно?
Я кивнул.
--  А Пастер был не такой. У него в голове только и было, что A равно C. Безо всяких
доказательств. Его правоту доказала история. Он за свою жизнь сделал несчетное
множество ценнейших открытий.
--  Ну да, прививки от оспы...
Она поставила стакан на стол и посмотрела на меня с негодованием.
--  Прививки от оспы  --  это Дженнер! Как ты в университет-то поступил?
--  А, вспомнил: антитела! И низкотемпературная стерилизация.
--  Правильно.
Она рассмеялась с каким-то торжеством, не показывая зубов. Допила вино и налила
себе еще.
--  В диспуте эту способность называли научной интуицией. У тебя такая есть?
--  Практически нет.
--  А если бы была?
--  Ну, наверное, пригодилась бы для чего-нибудь. Например, когда с девчонкой спишь,
могла бы понадобиться.
Она засмеялась и ушла на кухню, вернувшись оттуда с кастрюлей тушенки, миской
салата и нарезанной булкой. Из широко раскрытого окна повеяло, наконец, прохладой.
Мы принялись не спеша ужинать под пластинку. Она задавала вопросы  --  в основном
про университет и про жизнь в Токио. Разговор был не самый содержательный. Про
эксперименты на кошках ("Мы их не убиваем, ты что! Это психологические опыты!",  --
врал я, за два месяца умертвивший тридцать шесть кошек и котят), про демонстрации и
забастовки... Был показан зуб, сломанный полицейским.
--  А отомстить ему ты не хочешь?  --  спросила она.
--  Вот еще...
--  А почему? Я на твоем месте отыскала бы его и все зубы повыбивала молотком.
--  Во-первых, я  --  это я. Во-вторых, все уже закончено. А в третьих, у них там все рожи
одинаковые  --  как я его найду?
--  Выходит, и смысла нет?
--  Какого смысла?
--  Что тебе зуб выбили?
--  Выходит, что нет.
Она издала стон разочарования и отправила в рот кусок тушенки.
 
 
После кофе мы помыли с ней посуду на тесной кухне, вернулись к столу и закурили под
Манхэттэнский Джазовый Квинтет.
На ней были просторные шорты и рубашка из тонкой ткани, сквозь которую отчетливо
проглядывали соски. Вдобавок наши ноги несколько раз сталкивались под столом  --
каждый раз я понемногу краснел.
--  Как ужин? Понравился?
--  Очень.
Она слегка закусила нижнюю губу.
--  Почему ты сам ничего не говоришь, пока тебя не спросят?
--  Да как-то... Привычка... Вечно забываю сказать самое важное.
--  Можно дать тебе совет?
--  Давай.
--  Избавляться надо от такой привычки. Она может тебе дорого стоить.
--  Да, наверное. Но это как машина со свалки: что-нибудь одно выправишь, сразу
другое в глаза кидается.
Она рассмеялась и поставила другую пластинку  --  теперь запел Марвин Гэй. Стрелки
часов подходили к восьми.
--  А ботинки что  --  сегодня можно не чистить?
--  Перед сном почищу. Вместе с зубами.
Продолжая разговаривать, она поставила на стол худенькие локти, поудобнее положила
на руки подбородок и уставилась на меня. Это нервировало. Чтобы отвести глаза, я
закуривал, несколько раз с фальшивым интересом устремлял взгляд в окно  --  но, наверное,
становился от этого только смешнее.
--  Вот теперь можно и поверить,  --  сказала она.
--  Во что?
--  В то, что ты тогда ничего со мной не делал.
--  Почему ты так думаешь?
--  Рассказать?
--  Не надо.
--  Так и знала.  --  Она усмехнулась, налила мне вина и вдруг посмотрела в темноту за
окном, как будто что-то вспомнив.  --  Я иногда вот о чем думаю: хорошо было бы жить,
никому не мешая! Как по-твоему, это возможно?
--  Даже не знаю...
--  Ну вот скажи: я тебе не мешаю?
--  Абсолютно.
--  Я имею в виду: сейчас.
--  Ну да, сейчас.
Она тихонько протянула руку через стол, взяла мою и, подержав ее некоторое время,
отпустила.
--  Завтра уезжаю.
--  Куда?
--  Еще не решила. Хочу куда-нибудь, где тихо и прохладно. На недельку.
Я кивнул.
--  Как вернусь, позвоню.
 
*
 
Ведя машину домой, я вдруг вспомнил свое первое свидание с девчонкой. Это было
семь лет назад. От начала свидания и до его конца я как будто задавал ей один и тот же
вопрос: "Тебе не скучно?".
Мы смотрели с ней кино с Элвисом Пресли в главной роли. Там была песня с такими
словами:
 
Мы были в ссоре,
И я послал письмо.
Просил прощенья,
Но не дошло оно.
 
Пришло обратно,
Пришло назад.
Неточен адрес,
Неверен адресат...
 
Время течет слишком быстро.
 
 

23.

 
 
Третья девчонка, с которой я спал, называла мой пенис "raison d'etre". "Оправдание
бытия".
 
*
 
Когда-то я подумывал написать небольшое эссе про человеческие raison d'etre.
Написать не написал, но в процессе обдумывания завел себе замечательную привычку  --
все на свете переводить в численный эквивалент. Эта привычка не отпускала меня месяцев
восемь. Когда я ехал в электричке, то пересчитывал пассажиров. Когда шел по лестнице  --
считал ступеньки. А когда совсем нечем было заняться, измерял себе пульс. Согласно
записям, за это время, а именно с пятнадцатого августа 1969 года по третье апреля
следующего, я посетил 358 лекций, совершил 54 половых акта и выкурил 6921 сигарету.
Я всерьез полагал тогда, что подобные численные эквиваленты о чем-то поведают
людям. А коль скоро существует это "что-то", о чем они поведают, то со всей
очевидностью существую и я! Оказалось однако, что в действительности людям нет
никакого дела до числа сигарет, которые я выкурил, или количества ступенек, на которые я
поднялся. Им нет дела даже до размеров моего пениса. Так я потерял из виду свои raison
d'etre и остался один-одинешенек.
 
*
 
Узнав о ее смерти, я выкурил 6922-ю сигарету.
 
 
 

24.

 
 
В этот вечер Крыса не выпил ни капли пива, что было тревожным знаком. Вместо пива
он заглотнул в один присест пять порций виски со льдом.
Мы убивали время за игрой в пинбол (*9), который примостился в полутемном дальнем
углу. За известное количество мелочи эта хреновина предоставляет вам известное
количество убитого времени. Крыса, однако, ко всему относился серьезно. Так что две мои
победы в шести играх были едва ли не чудом.
--  Эй, чего с тобой случилось-то?
--  Ничего,  --  отвечал Крыса.
 
 
Вернувшись к стойке, мы выпили  --  я пива, он виски. Затем принялись слушать одну за
другой пластинки из музыкального автомата, все подряд--  молча, не обмениваясь ни
словом. "Everyday people", "Woodstock", "Spirit in the sky", "Hey there, lonely girl"...
--  У меня к тебе просьба,  --  сказал Крыса.
--  Какая?
--  Да встретиться кое с кем...
--  С женщиной?
 Чуть помявшись, он кивнул.
--  А почему просьба ко мне?
--  Кого же мне еще просить?  --  сказал Крыса скороговоркой и отхлебнул от шестой
порции.  --  Костюм и галстук у тебя есть?
--  Есть. Только...
--  Тогда завтра в два. Слушай, а бабы, они вообще что едят?
--  Подметки от ботинок.
--  Да ну тебя...
 
 
 
 

25.

 
 
Любимым лакомством Крысы были свежеиспеченные оладьи. Он накладывал их сразу
по нескольку в глубокую тарелку, разрезал ножом на четыре части и выливал сверху
бутылку кока-колы.
Когда я впервые попал к Крысе домой, он как раз поглощал это неаппетитное блюдо за
столом, выставленным на воздух, под ласковые лучи майского солнца.
--  Такая жратва хороша тем,  --  объяснил он мне,  --  что объединяет свойства еды и
питья.
В обширном, густом саду собирались птицы всевозможных видов и расцветок. Они
усердно клевали попкорн, в изобилии рассыпанный на лужайке.
 
 

26.

 
 
Хочу рассказать о своей третьей подружке.
Рассказывать про людей, которых больше нет, всегда трудно. А про женщин, которые
умерли в молодости, еще труднее. Они ведь навсегда остались молодыми...
А мы, оставшиеся жить, стареем. Каждый год, каждый месяц и каждый день. Мне
иногда кажется, что я старею каждый час. И что самое страшное, так оно и есть.
 
*
 
Она была отнюдь не красавица. Хотя что это за выражение: "отнюдь не красавица"?
Правильнее будет сказать так: "Она не была красавицей в той мере, в какой ей подобало бы
быть".
У меня есть только одна ее фотография. На обороте подписано: "август 1963 г.". Год,
когда продырявили голову президенту Кеннеди. Морская дамба в каком-то дачном месте  --
она сидит и натянуто улыбается. Коротко постриженные волосы в стиле Джин Себерг (*10)
(хотя, признаться, мне эта прическа больше напоминала Аушвиц), и длинное платье в
красную клетку. Во всем этом есть известная неуклюжесть, но красоты она не загораживает.
Той красоты, которая пробивает сердце до самых потаенных уголков.
Приоткрытые губы. Миниатюрный, слегка вздернутый нос. На широком лбу
непринужденная челка, явно собственной работы. Чуть припухшие щеки, и на одной  --
едва заметный след от прыщика...
На фотографии ей четырнадцать. Самый красивый момент в ее жизни, уместившейся в
двадцать один год. Можно только гадать, куда потом все это ушло. По какой причине, с
какой целью... Я не знаю. И никто не знает.
 
*
 
"Я поступила в университет, чтобы получить небесное откровение",  --  сказала она как-
то раз на полном серьезе. Дело было в четвертом часу, мы лежали голые в постели. Я
поинтересовался, что это за штука  --  небесное откровение.
"Разве это можно объяснить?"  --  сказала она. И чуть позже добавила: "Это спускается
с неба, как крылья ангелов."
Я попытался вообразить крылья ангелов, спускающиеся с неба прямо в
университетский двор. Издалека они напоминали бумажные салфетки.
 
*
 
Почему она умерла, не ясно никому. Мне сдается даже, что она и сама этого толком не
понимала.
 
 

27.

 
 
Мне снился неприятный сон.
Я был большой черной птицей и летел над джунглями, направляясь к западу. На моих
крыльях налипли черные сгустки крови из глубокой раны. Западный склон неба затягивали
зловещие черные облака. Поблизости чувствовался запах мелкого дождя.
Снов я давно не видел. Потребовалось время, чтобы понять: это сон.
Вскочив с кровати и смыв под душем противный пот, я позавтракал тостами и
яблочным соком. От табака и пива в горле першило, точно туда напихали старой ваты.
Покидав посуду в мойку, я извлек из гардероба легкий коричневато-зеленый костюм,
идеально отглаженную рубашку и черный галстук, отнес все это в гостиную и уселся там
перед кондиционером.
В телевизионных новостях торжественно обещали самый жаркий день за все лето. Я
выключил телевизор, сходил в комнату к брату, выудил несколько книг из огромной горы и
завалился с ними на диван.
Два года назад мой старший брат без объявления причин умотал в Америку, оставив
после себя кучу книг и одну подругу. Иногда я с ней обедал. Она говорила, что мы с братом
очень похожи.
--  В чем?  --  спрашивал я удивленно.
--  Во всем,  --  отвечала она.
 Может, оно и в самом деле так. Думаю, дело здесь в ботинках, которые мы по очереди
чистили десять с лишним лет.
Часы показали двенадцать. С отвращением думая о жаре, я завязал галстук и надел
пиджак.
Времени была уйма, а занятий ноль. Я не спеша проехался по городу на машине. Мой
неказистый, долговязый город протягивался от моря к горам. Речка, теннисный корт, поле
для гольфа, вереница просторных особняков, стена, еще раз стена, несколько аккуратных
ресторанчиков и лавочек, старая библиотека, заросшее ослинником поле и парк с
обезьянними клетками. Город не менялся.
Я покружил по извилистой загородной дороге и спустился по речному берегу к морю.
Недалеко от устья вылез из машины, чтобы помочить ноги. На теннисном корте
перекидывались мячиком две загорелых девушки в белых кепках и темных очках. Солнце,
перевалив зенит, зажарило вдруг еще нещаднее  --  а они все махали себе ракетками, и пот с
них разлетался по всему корту.
Поглядев на них минут пять, я вернулся в машину, откинулся в кресле и закрыл глаза.
Шум волн перемешивался со звуками ударов по мячику. Прикатился слабенький южный
ветерок, принес запах моря и горячего асфальта. Я вспомнил далекое лето. Тепло девичьей
кожи, старый рок-н-ролл, рубашка на пуговицах, только что из стирки, сигаретный дым в
раздевалке бассейна, робкие предчувствия... Сладкий сон, который, казалось, будет
повторяться вечно. Но как-то раз лето наступило (в каком же году?)  --  а сон взял, да и не
вернулся.
 
Ровно в два я остановился перед "Джей'з баром". Крыса сидел на дорожном
ограждении и читал Казанзакиса  --  "Последнее искушение Христа".
--  А где подруга?  --  спросил я.
Крыса молча захлопнул книгу, влез в машину и надел темные очки.
--  Не будет подруги.
--  Как не будет?
--  А вот так.
Я вздохнул, развязал галстук, кинул его вместе с пиджаком на заднее сидение и закурил.
--  И что, мы поедем куда-нибудь?
--  В зоопарк.
--  Ну, хорошо...
 
 

28.

 
 
Расскажу теперь о своем городе. О городе, где я родился, вырос и первый раз спал с
девчонкой.
Спереди море, сзади горы, сбоку огромный порт. Городишко крохотный. Когда,
возвращаясь из порта, выруливаешь на шоссе, даже закуривать нет смысла. Не успеешь
чиркнуть спичкой, как уже приехал.
Население семьдесят тысяч с небольшим. Цифра пятилетней давности, но с того
времени едва ли поменялась. Средняя семья живет в двухэтажном доме с садом, имеет
автомобиль, иногда два.
Цифры эти выдумал не я -- их оглашает статистический отдел мэрии в конце
финансового года. Особенно мне нравится насчет двухэтажных домов.
Крыса жил в трехэтажном доме с оранжереей на крыше. В отлого вырытом подземном
гараже его TR-3 (*11) дружески соседствовал с отцовским Мерседесом.
И удивительное дело: если где-нибудь в доме и была домашняя атмосфера, то это в
гараже. При его величине он мог бы служить ангаром для маленького самолета. Гараж был
весь заставлен телевизорами и холодильниками, столами и диванами, сервантами и
стереосистемами  --  устаревшими или просто надоевшими. Мы провели там немало
приятных часов за пивом.
Про отца Крысы я не знаю почти ничего. И не видел его ни разу. Когда я спрашивал
Крысу об отце, он со всей определенностью отвечал: "Гораздо старше меня, и при этом
мужик".
По слухам, отец Крысы когда-то давно, еще до войны, был небогат. Перед самой
войной он тяжкими трудами заполучил химико-фармацевтический завод и занялся
продажей мази от насекомых. Эффективность ее была еще не доказана  --  но линия фронта
двигалась на юг, и мазь начала продаваться столь же стремительно.
По окончании войны он побросал свою мазь в кладовые и стал продавать
подозрительные питательные препараты  --  а после войны в Корее переключился на
бытовые моющие средства. Причем поговаривали, что ингредиенты везде оставались
одинаковыми. Очень может быть.
Двадцать пять лет назад трупы японских солдат, густо покрытые мазью от насекомых,
лежали штабелями по джунглям Новой Гвинеи. А сегодня в каждом сортире  --  средство
для прочистки труб, все той же торговой марки.
Вот так отец у Крысы и разбогател.
 
Конечно, среди моих приятелей был также выходец из бедной семьи. Отец у него
работал водителем городского автобуса. Бывают, наверное, и богатые водители автобусов
--  но отец моего приятеля относился к бедным. Родители в этом доме постоянно
отсутствовали, поэтому я частенько наведывался к приятелю в гости. Отец у него в это
время крутил баранку, либо сидел на ипподроме -- а мать целыми днями где-то
подрабатывала.
Парень этот учился со мной в одном классе, хотя повод подружиться выпал не сразу.
Как-то на перемене я справлял малую нужду, и он пристроился рядом. Завершив дело
молча и одновременно, мы вместе мыли руки.
--  А у меня кое-что есть!  --  сказал он, вытирая руки о штаны.  --  Хочешь посмотреть?
Вытащив из бумажника фотокарточку, он протянул мне. Голая женщина,
раскорячившись, втыкала в себя пивную бутылку.
--  Классно, да?
--  Класснее некуда!
--  Приходи ко мне домой. У меня есть такие, что вообще закачаешься.
Так мы с ним и подружились.
 
В нашем городе живут разные люди. За восемнадцать лет я научился здесь многим
вещам. Город пустил в моем сердце такие крепкие корни, что почти все воспоминания
связаны с ним. Но в ту весну, когда я поступил в университет и покинул свой город, в
глубине души моей было облегчение.
Теперь, приезжая в город на летние и весенние каникулы, я только и делаю, что пью
пиво.
 
 

29.

 
 
Целую неделю Крыса ходил, как в воду опущенный. То ли приближавшаяся осень была
тому виной, то ли та самая девчонка... Ни слова он не говорил на эту тему.
Когда Крыса подолгу не появлялся, я приставал к Джею:
--  Слушай, а что такое с Крысой стряслось, как ты думаешь?
--  Да я и сам толком не пойму... Может, просто лето кончается?
С приближением осени Крыса всегда впадал в депрессию. Он сидел за стойкой, тупо
уткнувшись в книгу, а когда я пытался с ним заговаривать, отвечал односложно и без
настроения. Когда на сумеречной улице свежел ветер и еле заметно начинало пахнуть
осенью, он ни с того ни с сего забывал о пиве, принимался хлестать виски со льдом, без
конца кидал деньги в музыкальный автомат, терзал пинбол, покуда машина не отказывалась
с ним играть  --  и всем этим заставлял Джея нервничать.
--  У него, наверное, такое чувство, будто его оставляют позади,  --  сказал Джей.  --  Я
его понимаю.
--  Как это?
--  Ну, все разъезжаются  --  кто работать, кто обратно в университет... Ты ведь тоже?
--  Да, я тоже.
--  Ну вот, видишь...
Я кивнул.
--  А девчонка эта?
--  Чуть времени пройдет, и забудется. Помяни мое слово.
--  Что же там у них такое произошло?
--  Кто ж их знает...
Джей принялся за прерванную работу. Я больше ничего не спрашивал. Кинул мелочи в
музыкальный автомат, выбрал несколько песен и вернулся за стойку, к своему пиву.
Минут через десять передо мной опять появился Джей.
--  Слушай, а Крыса с тобой ни о чем не говорил?
--  Нет.
--  Странно.
--  Почему?
Джей задумался, протирая стакан.
--  Ему обязательно надо с тобой посоветоваться.
--  Ну, так что же он?
--  Это непросто. Боится, что ты его на смех поднимешь.
--  Да не буду я его на смех поднимать!
--  Но выглядит это именно так. Причем уже давно. Ты хороший парень, но  --  как бы
это сказать  --  некоторые вещи почему-то считаешь суетой, недостойной внимания. Хотя я
не хочу сказать ничего плохого.
--  Это понятно.
--  Все-таки я на двадцать лет тебя старше, и много чего повидал за эти годы. Поэтому
отношусь к вам, как...
--  Как бабушка?
--  Да.
Я чуть не подавился пивом от смеха.
--  Ладно, попробую с ним сам поговорить.
--  Давай, это будет правильно.
Джей потушил сигарету и вернулся к работе. Я решил вымыть руки. Из зеркала в
умывалке на меня смотрело мое отражение. Вернувшись, я выпил еще одну бутылку, чтобы
отделаться от неприятного ощущения.

30.

 
 
Было время, когда все хотели выглядеть крутыми.
Незадолго до окончания школы я решил вести себя так, чтобы наружу выходило не
более половины моих сокровенных мыслей.  Зачем я так решил, уже не помню  --  но
выполнял это строго в течение нескольких лет. А потом вдруг обнаружил, что и вовсе
разучился выражать словами более половины того, что думаю.
Каким образом это связано с крутостью, мне не совсем понятно. По-английски это
называется cool, "холодный" -- в этом смысле меня можно сравнить со старым
холодильником, который не размораживали целый год.
 
Я барахтаюсь в болоте времени и продолжаю писать эти строки, подстегивая
засыпающее сознание пивом и табаком. По нескольку раз принимаю горячий душ, дважды в
день бреюсь и без конца слушаю старые пластинки. Вот и сейчас у меня за спиной поют
давно забытые Питер, Пол и Мэри:
"Don't think twice, it's all right."
 
 

31.

 
 
На следующий день я договорился с Крысой встретиться в бассейне одного из отелей
на окраине города. Лето шло к концу, к тому же добираться туда было неудобно  --  поэтому
народу в бассейне собралось немного, человек десять. Половину их составляли американцы,
остановившиеся в отеле  --  вместо того, чтобы плавать, они самозабвенно загорали.
Отель был выстроен в стиле аристократического особняка. По его роскошному двору,
сплошь покрытому лужайками, тянулись розовые кусты, отделявшие бассейн от основного
здания. Они взбегали на невысокий холм, с которого хорошо было видно море, а также
бухта и город.
Мы с Крысой несколько раз сплавали наперегонки в 25-метровом бассейне, потом
уселись рядом в шезлонгах и открыли холодную колу. Отдышавшись, я затянулся
сигаретой. Крыса тем временем умиротворенно глядел, как в бассейне плавает молодая
американочка.
По безоблачному небу пронеслись несколько реактивных самолетов, оставив за собой
белые, будто замороженные следы.
--  Такое впечатление,  --  сказал Крыса, глядя вверх,  --  что, когда мы были маленькие,
самолетов летало больше. Причем, в основном летали американские  --  двухфюзеляжные, с
пропеллерами.
--   P-38?
--  Нет, транспортные.  Огромные, куда там P-38...  Одно время летали очень низко,
можно было всю военную маркировку разглядеть. Еще помню DC-6, DC-7, а один раз видел
"Сэйбер"!
--  Ну, это давно...
--  Да, при Эйзенхауэре. Тогда еще к нам в гавань крейсер зашел. В городе ступить было
негде, кругом моряки. И патрули. Ты видел патрули?
--  Ага.
--  Теперь все куда-то пропало... Хотя это я не к тому, что мне военные нравятся.
Я кивнул.
-- Но "Сэйбер" был классный самолет! Пока не начал напалм сбрасывать. Ты когда-
нибудь видел, как сбрасывают напалм?
--  Видел, в фильмах про войну.
--  Люди, они чего только не напридумывают! Хотя это они выдумали здорово. Кто
знает, может лет десять пройдет  --  и по напалму будет ностальгия.
Я рассмеялся и достал вторую сигарету.
--  Любишь самолеты, да?
--  Когда-то хотел летчиком стать. Потом глаза испортил и раздумал.
--  Понятно...
--  Небо люблю. Сколько угодно могу на него смотреть  --  не надоедает. А когда не
хочу, то просто не смотрю.
Крыса замолчал минут на пять, а потом вдруг заговорил:
-- Иногда становится невмоготу. Осознавать, что ты богатый, и все такое... Бывает,
хочется убежать. Понимаешь?
--  Как это "убежать"?  --  удивился я.  --  Хотя... Если тебе и вправду так хочется, возьми
да убеги.
--  Наверное, это было бы лучше всего. Уехать в какой-нибудь незнакомый город,
начать все с нуля... Разве плохо?
--  Что, и университет бросишь?
--  Да я его уже бросил. Никакой нет охоты возвращаться.
Глаза Крысы, спрятанные за темными очками, продолжали следить за плывущей
девушкой.
--  А почему бросил?
--  Ну... Надоело потому что. Хоть и старался сначала. Так сильно, что самому теперь не
верится. До всех мне было дело  --  не меньше, чем до себя. Даже полицейские меня из-за
этого били. Но приходит время, когда каждый возвращается на свое место. Только мне
некуда вернуться. Знаешь, есть такая игра  --  все вокруг стульев бегают, потом садятся  --  а
одному стула не хватает.
--  И что ты теперь собираешься делать?
В раздумье Крыса вытер полотенцем ноги.
--  Думаю повесть написать. Ты как на это смотришь?
--  Ну, возьми да напиши.
Крыса кивнул.
--  А какую повесть?
-- Хорошую. По моим стандартам. Я ведь себя талантом не считаю... Но, по крайней
мере, смысл писательства я вижу в том, чтобы самому чему-то научиться. Правильно?
--  Правильно.
--  Писать надо для себя... Или, скажем, для цикад.
--  Для цикад?
--  Ага.
Крыса потеребил висевшую у него на голой груди полудолларовую монету с портретом
президента Кеннеди.
--  Несколько лет назад я с одной девчонкой ездил в Нару (*12). Был ужасно жаркий день, и
мы с ней часа три шли между холмов. Если нам кто и попадался, то только птицы,
взлетавшие с пронзительными криками, да певчие цикады, трещавшие под ногами, когда
мы шли по меже. И больше никого. Просто было очень жарко.
Мы устали и присели на пологом склоне, опушившемся мягкой травой. Понежились на
ветерке и вытерли пот. Под склоном пролегал глубокий ров, а за ним  --  густо поросший
лесом древний курган, будто выступающий из воды остров. Императорская могила. Ты ее
видел когда-нибудь?
Я кивнул.
--  И тогда я подумал: для чего же сделана такая громадина? Конечно, в любой могиле
есть смысл. Все когда-нибудь умрут  --  и это как напоминание. Но здесь было как-то
чересчур. Огромные размеры иногда меняют суть вещей до неузнаваемости. Фактически,
это было вообще непохоже на могилу. Это была гора. Во рву плавали лягушки и ряска, а
ограда вокруг заросла паутиной.
Я молча глядел на курган и вслушивался в ветер, идущий со стороны рва. И то, что я
тогда почувствовал, не описать никакими словами. Даже нет, я не почувствовал  --  меня как
будто завернули во что-то. Целиком и полностью. Ощущение было такое, словно цикады,
лягушки, пауки, ветер  --  буквально все  --  превратилось в единое целое и течет через
Космос!
Крыса допил свою колу, уже без газа.
--  И вот, когда я собираюсь что-то написать, я всегда вспоминаю этот летний день и
этот поросший лесом курган. И думаю, как здорово было бы написать что-нибудь для
цикад, пауков и лягушек, для зеленой травы и ветра...
Крыса умолк, заложил руки за голову и уставился в небо.
--  Ну... И ты пробовал уже что-нибудь написать?
--  Нет. Ни единой строчки.
--  Ни единой?
--  Вы  --  соль земли...
--  Что?
--  Если же соль потеряет силу, то чем сделаешь ее соленой? (*13)
Так Сказал Крыса.
 
Небо к вечеру заволокло тучами. Перейдя из бассейна в маленький гостиничный бар,
мы пили там холодное пиво под итальянские песни в обработке Мантовани. В широком
окне светились портовые огни.
--  Так что там у тебя с подругой-то?  --  спросил я, решившись.
 Тыльной стороной ладони Крыса вытер с губ пивную пену и в раздумье уставился в
потолок.
--  Вообще говоря, я не собирался тебе про это рассказывать. Так все по-дурацки...
--  Но ведь ты хотел со мной поговорить?
--  Хотел. Но вечерок подумал  --  и расхотел. В мире есть вещи, которых нам все равно
не изменить.
--  Например?
-- Например, больные зубы. В один прекрасный день у тебя вдруг появляется зубная
боль и не проходит, как бы тебя кто ни утешал. И тогда ты злишься на самого себя. А потом
начинаешь дико злиться на других за то, что они сами на себя не злятся. Понимаешь?
--  Отчасти,  --  сказал я.  --  Но если хорошо подумать, условия у всех одинаковые. Мы
все попутчики в неисправном самолете. Конечно, есть везучие, а есть невезучие. Есть
крутые, а есть немощные. Есть богатые, а есть бедные. Но все равно ни у кого нет такой
силы, чтобы из ряда вон. Все одинаковы. Те, у которых что-то есть, дрожат в страхе это
потерять  --  а те, у кого ничего нет, переживают, что так и не появится. Все равны. И тому,
кто успел это подметить, стоит попробовать хоть чуточку стать сильнее. Хотя бы просто
прикинуться, понимаешь? На самом-то деле сильных людей нигде нет  --  есть только те,
которые делают вид.
--  Можно вопрос?
Я кивнул.
--  Ты на самом деле в это веришь?
--  Да.
На какое-то время Крыса замолчал, уставясь в стакан с пивом. Потом сказал очень
серьезно:
--  И не будешь говорить, что пошутил?..
 
Я отвез Крысу домой и по дороге обратно заскочил в Джей'з бар.
--  Поговорили?
--  Поговорили.
--  Ну и слава богу,  --  сказал Джей и поставил передо мной блюдце жареного
картофеля.
 
 

32.

 
 
Дерек Хартфильд  --  несмотря на огромное количество своих произведений  --  крайне
редко говорил о жизни, мечте или любви прямым текстом. В своей полуавто-
биографической, относительно серьезной книге "Полтора витка вокруг радуги" (1937)  --
серьезной в смысле отсутствия инопланетян или монстров  --  Хартфильд сбивает читателя с
толку иронией и цинизмом, шуткой и парадоксом, чтобы потом в нескольких скупых словах
выразить сокровенное.
 
"На самой святой из всех святых книг в моей комнате  --  на телефонном справочнике  --
я клянусь говорить только правду. Жизнь  --  пуста. Но известное спасение, конечно, есть.
Нельзя сказать, что жизнь пуста изначально. Для того, чтобы сделать ее напрочь пустой,
требуются колоссальные усилия, изнурительная борьба. Здесь не место излагать, как именно
протекает эта борьба, какими именно способами мы обращаем нашу жизнь в ничто  --  это
выйдет слишком долго. Если кому-то непременно надо это узнать, то пусть он почитает
Ромена Ролана  --  "Жан Кристофф". Там все есть."
 
Почему "Жан Кристофф" так привлекал Хартфильда, понять несложно. Этот
неимоверно длинный роман описывает жизнь человека от рождения до смерти, в строгой
хронологической последовательности. Хартфильд придерживался убеждения, что роман
должен служить носителем информации, таким же, как графики или диаграммы  --  и
достоверность этой информации прямо пропорциональна ее объему.
"Войну и Мир" Толстого он обычно критиковал. Не за объем, конечно  --  а за
недостаточно выраженную Идею Космоса. Из-за этого изъяна впечатление от романа
становилось у Хартфильда дробным и искаженным. Выражение "Идея Космоса" в его
употреблении звучало обычно как "бесплодие".
Своей любимой книгой он называл "Фламандского пса" (*14). "Неужели вы думаете,  --
говорил он,  --  что собака может умереть ради картины?"
 
Во время одного интервью репортер спросил Хартфильда:
--  Герой вашей книги Уорд погибает два раза на Марсе и один раз на Венере. Разве
здесь нет противоречия?
На что Хартфильд ответил:
--  А вы разве знаете, как течет время в космическом пространстве?
--  Нет,  --  сказал репортер.  --  Но таких вещей не знает никто!
--  Так какой же смысл писать о том, что знают все?
 
*
 
Среди работ Хартфильда есть рассказ "Марсианские колодцы"  --  вещь для него
необычная, во многом предвосхитившая появление Рэя Брэдбери. Читал я ее очень давно и
в деталях не помню. Изложу здесь только сюжетную линию.
 
По поверхности Марса разбросано неимоверное множество бездонных колодцев.
Известно, что колодцы выкопаны марсианами много десятков тысяч лет назад  --  но самое
интересное то, что они аккуратнейшим образом обходят подземные реки. Зачем марсиане
их строили, никому не ясно. Собственно говоря, никаких других памятников, кроме
колодцев, от марсиан не осталось. Ни письменности, ни жилищ, ни посуды, ни железа, ни
могил, ни ракет, ни городов, ни торговых автоматов. Даже раковин не осталось. Одни
колодцы. Земные ученые не могут решить, называть ли это цивилизацией  --  а между тем
колодцы сработаны на совесть, ни один кирпич за десятки тысяч лет не выпал.
Конечно, в колодцы спускались искатели приключений и исследователи. Но колодцы
были так глубоки, а боковые туннели так длинны, что веревки всегда не хватало и
приходилось выбираться обратно. А из тех, кто спустился без веревки, не вернулся никто.
И вот однажды в колодец спустился молодой парень, космический бродяга. Он устал от
грандиозности космоса и хотел погибнуть незаметно для других. Колодец по мере спуска
стал казаться ему все уютнее, а тело мягко наполнялось необъяснимой силой. На глубине
около километра он обнаружил подходящий туннель и углубился в него. Бесцельно, но
настойчиво все шел он и шел по изгибавшемуся коридору. Часы его остановились,
ощущение времени пропало. Может, прошло два часа, а может, двое суток. Он не
чувствовал ни голода, ни усталости, а диковинная сила по-прежнему переполняла его.
Вдруг он увидел солнечный свет. Туннель связывал два колодца  --  поднявшись, он
снова очутился наверху. Присел на краешек, чтобы оглядеть бескрайнюю пустыню и
нависшее над ней солнце. Что-то было не так. В запахе ветра, в солнце... Оно стояло
высоко, но выглядело заходящим  --  огромный оранжевый ком.
--  Через двести пятьдесят тысяч лет солнце погаснет!  --  прошептал ему ветер.  --  Щелк!
--  и выключилось. Двести пятьдесят тысяч лет  --  совсем немного. Не обращай на меня
внимания, я просто ветер. Если хочешь, зови меня "марсианин". Звучит неплохо. Хотя для
меня слова не имеют смысла...
--  Но ведь ты говоришь?!
--  Я? Это ты говоришь! Я только подсказываю тебе.
--  А что случилось с солнцем?
--  Оно состарилось. Скоро умрет. Мы здесь бессильны  --  что ты, что я.
--  Почему так быстро?
--  Нет, не быстро. Пока ты шел через колодец, прошло полтора миллиарда лет. Время
летит, как стрела  --  у вас ведь так говорят? Колодец, в который ты спустился, прорыт вдоль
искривленного времени. Мы можем путешествовать по нему. От зарождения Вселенной  --
и до ее конца. Поэтому для нас нет ни рождения, ни смерти. Только Ветер.
--  Ответь мне на один вопрос.
--  С удовольствием.
--  Чему ты учился?
Ветер захохотал, и весь воздух мелко затрясся. А потом поверхость Марса снова
окутала вечная тишина. Парень достал из кармана пистолет, приложил дулом к виску и
нажал на спусковой крючок.
 
 

33.

 
 
Зазвонил телефон.
--  Я вернулась,  --  сказала она.
--  Давай встретимся.
--  Сегодня можешь?
--  Конечно.
--  В пять часов у входа в YWCA (*15).
--  Что ты там делаешь?
--  Беру уроки французского.
--  Уроки французского?!
--  Oui (*16).
Положив трубку, я принял душ и выпил пива. Не успел допить, как водопадом
обрушился проливной дождь.
 
Когда я добрался до места, ливень прекратился  --  но выходившие из дверей девушки
подозрительно глядели на небо, то раскрывая зонтики, то закрывая их обратно. Я остановил
машину напротив входа, заглушил мотор и закурил. По обоим бокам от дверей стояли
почерневшие от дождя столбы--  как могильные плиты в пустыне. Рядом с грязноватым,
мрачным зданием YWCA располагалась новая дешевенькая постройка, сдающаяся по
частям разным фирмам. На крыше висел огромный щит с рекламой холодильника.
Малокровная, лет тридцати женщина в переднике, весело ссутулясь, открывала его дверцу
--  так, что я мог видеть содержимое.
В морозильнике был лед, литровая упаковка ванильного мороженого и коробка
креветок. Секцией ниже хранились яйца, масло, сыр "камамбер" и бескостная ветчина. В
третьей секции лежала рыба и куриные окорочка, а в самом нижнем отделении  --
помидоры, огурцы, спаржа и грейпфруты. Дверные отсеки содержали по три больших
бутылки кока-колы и пива, а кроме того  --  пакет молока.
В ожидании ее выхода я облокотился на руль и размышлял, в каком порядке я все бы
это слопал. По любому выходило, что мороженое в меня уже не влезло бы. А отсутствие
приправ было и вовсе смерти подобно.
 
Она появилась в начале шестого, одетая в розовую рубашку с короткими рукавами и
белую мини-юбку. Волосы были собраны сзади в пучок. За неделю ей будто прибавилось
года три  --  виной тому могла быть прическа, а может очки, которых раньше на ней не
было.
--  Что за ливень!  --  сказала она, усаживаясь в машину и нервно оправляя юбку.
--  Промокла?
--  Немножко.
Я достал с заднего сидения пляжное полотенце, забытое там после бассейна, и подал ей.
Она вытерла им лицо, волосы  --  и вернула мне.
--  Я тут недалеко кофе пила, когда полило. Просто наводнение какое-то!
--  Зато чуть прохладнее стало.
--  Да уж...
Она высунула руку в окно, определяя температуру. Между нами что-то было не так.
Что-то разладилось по сравнению с последней встречей.
--  Как съездила?  --  спросил я.
--  Да никуда я не ездила. Я тебе наврала.
--  Зачем?
--  Потом расскажу.
 
 

34.

 
 
Иногда случается, что я вру.
Последний раз это было в прошлом году.
Врать я очень не люблю. Ложь и молчание  --  два тяжких греха, которые особенно
буйно разрослись в современном человеческом обществе. Мы действительно много лжем  --
или молчим.
Но с другой стороны, если бы мы круглый год говорили  --  причем, только правду и
ничего кроме правды  --  то как знать, может, правда и потеряла бы всю свою ценность...
 
*
 
Осенью прошлого года мы с моей подругой забрались в постель, а потом ужасно
проголодались.
--  Еда какая-нибудь есть?  --  спросил я.
--  Сейчас поищу,  --  ответила она.
 Как была голая, она открыла холодильник, нашла там старую булку, сделала на скорую
руку сэндвичи с колбасой и листьями салата, приготовила кофе и принесла все это мне.
Дело было в октябре, ночи стояли прохладные. Когда она залезла обратно в постель, то
была окоченевшей, как банка консервированного лосося.
--  Жаль, горчицы не оказалось...
--  Первый класс!
 Завернувшись в одеяло и уплетая сэндвичи, мы смотрели с ней по телевизору старый
фильм, "Мост на реке Квай" (*17).
В самом конце, когда мост взорвали, она издала стон.
--  Зачем же они его строили, старались?  --  и она ткнула пальцем в Алека Гиннесса,
остолбеневшего в своем недоумении.
--  Это был для них вопрос чести.
--  Хм,  --  с набитым ртом она на некоторое время задумалась о человеческой чести. Так
было всегда  --  что там делалось у нее в голове, я даже вообразить не мог.
--  Слушай, а ты меня любишь?
--  Конечно.
--  И жениться хочешь?
--  Что, прямо сейчас?
--  Когда-нибудь... Попозже.
--  Хочу, конечно.
--  Ты мне такого не говорил, пока я сама не спросила.
--  Ну, забыл сказать...
--  А детей ты сколько хочешь?
--  Троих.
--  Мальчиков или девочек?
--  Двух девочек и мальчика.
Она проглотила кофе с остатками сэндвича и внимательно всмотрелась в мое лицо.
 
--  Врун!
 
Так она сказала.
Хотя это было и не совсем верно. Покривил душой я только в одном.
 
 
 
 

35.

 
 
Зайдя в маленький ресторан недалеко от порта и слегка перекусив, мы заказали "Блади
Мери" и бурбон.
--  Хочешь узнать правду?  --  спросила она.
--  А вот в прошлом году я анатомировал корову,  --  сказал я.
--  И что?
--  Вскрыл ей живот. В желудке оказался ком травы. Я сложил эту траву в полиэтиле-
новый пакет, принес домой и вывалил на стол. И потом, всякий раз, когда случалась
неприятность, смотрел на этот травяной ком и думал: "И зачем это, интересно, корова снова
и снова пережевывает вот эту жалкую, противную массу?"
Она усмехнулась, поджала губы и посмотрела на меня.
--  Поняла. Ничего не буду говорить.
Я кивнул.
--  Только одну вещь хочу спросить. Можно?
--  Давай.
--  Почему люди умирают?
-- Потому что идет эволюция. У отдельных особей нет энергии, которая ей нужна,
поэтому она осуществляется через смену поколений. Хотя это не более, чем одна из теорий.
--  Она что, и сейчас идет, эта эволюция?
--  Понемножку.
--  А почему она идет?
-- Тут тоже много разных мнений. С определенностью можно утверждать лишь одно:
эволюционирует сам Космос. Имеет ли здесь место какая-то направленность или
стремление к чему-то  --  вопрос отдельный. Космос эволюционирует, а мы  --  не более, чем
часть этого процесса.
Я отставил виски, закурил и добавил:
--  А откуда для этого берется энергия, никто не знает.
--  Никто?
--  Никто.
Она разглядывала белую скатерть, гоняя кончиком пальца лед в стакане.
--  А вот я умру, пройдет сто лет  --  и никто про меня не вспомнит.
--  Скорее всего,  --  сказал я.
 
Выйдя из ресторана, мы окунулись в удивительно ясные сумерки и побрели вдоль тихих
портовых складов. Она шла рядом со мной, я мог различить запах ее волос. Ветер,
перебиравший листья ив, мягко напоминал о кончающемся лете. Пройдя немного, она взяла
мою руку в свою  --  в ту, на которой было пять пальцев.
--  Когда тебе обратно в Токио?
--  На той неделе. Экзамен...
Молчание.
--  Зимой я приеду снова. На рождество. У меня день рождения 24 декабря.
Она кивнула, будто думая о чем-то своем. Потом спросила:
--  Ты Козерог?
--  Да. А ты?
--  Я тоже. 10 января.
--  Знак почему-то не самый благоприятный. Иисус Христос тоже Козерог.
--  Ага...
Она перехватила мою руку поудобнее.
--  Кажется, я буду без тебя скучать.
--  Но ведь мы еще встретимся...
Она не отвечала.
Склады тянулись один другого ветше; между кирпичами прилепился скользкий темно-
зеленый мох. Высокие, темные окна закрывали массивные решетки; на покрытых
ржавчиной дверях висели таблички торговых фирм. Вдруг сильно запахло морем, и склады
кончились. Кончилась и ивовая аллея  --  казалось, деревья выпали, как больные зубы. Мы
перешли железнодорожную колею, поросшую травой, уселись на каменных ступенях
заброшенного мола и стали смотреть на море.
Перед нами горела огнями доков верфь. От нее отходило неказистое греческое судно  --
разгруженное, с поднявшейся ватерлинией. Белую краску на его борту изъел красной
ржавчиной морской ветер, а бока обросли ракушками, как струпьями.
Довольно долго мы глядели на море, небо и корабли, не роняя ни слова. Вечерний
ветер с моря колыхал траву, а сумерки медленно превращались в бледную ночь. Над доками
замигали звезды.
После долгого молчания она сжала левую руку в кулак, и несколько раз нервно ударила
ей по ладони правой. Потом подавленно уставилась на покрасневшую ладонь.
--  Всех ненавижу,  --  произнесла она одиноко.
--  И меня?
--  Извини,  --  она смутилась, взяла себя в руки и положила ладонь обратно на колено.  --
Ты не такой.
--  Не настолько, да?
Она кивнула со слабым подобием улыбки и мелко дрожащими руками поднесла огонь к
сигарете. Дым хотел окутать ее волосы, но его унес ветер и развеял в темноте.
--  Когда я сижу одна, то слышу разных людей, которые со мной заговаривают. Одних я
знаю, других нет... Отец, мать, школьные учителя--  разные люди.
Я кивнул.
--  И говорят всякую гадость. Хотим, чтобы ты умерла, и так далее. Или вообще грязь
какую-нибудь...
--  Какую?
--  Не хочу говорить.
Сделав две затяжки, она погасила сигарету кожаной сандалией и легонько надавила на
глаза кончиками пальцев.
--  Как ты думаешь, я больна?
--  Даже не знаю,  --  покачал я в растерянности головой.  --  Но если это беспокоит, то
лучше врачу показаться.
--  Да ладно. Не обращай внимания.
Она закурила вторую сигарету. Потом попыталась рассмеяться, но смех у нее вышел
неважный.
--  Я тебе первому про это рассказала.
Я взял ее за руку. Рука продолжала мелко дрожать. Между пальцами выступили капли
холодного пота.
--  А врать-то очень не хотелось на самом деле...
--  Я понимаю.
Мы снова замолчали и тихо сидели под звук мелких волн, ударявшихся о мол. Так
долго сидели, что и не вспомнить, сколько.
Когда я заметил, что она плачет, то провел пальцем по ее мокрой от слез щеке и обнял
за плечи.
 
Я давно уже не помнил, как пахнет лето. Я соскучился по запаху морской воды и
далеким паровым свисткам, по прикосновению девичьей кожи и лимонному аромату волос,
по дуновению сумеречного ветра и робким надеждам  --  соскучился по летнему сну.
Однако теперь все было иначе, чем раньше. Все отличия маленькие  --  а в целом
непоправимые. Совсем как калька, навсегда соскользнувшая с оригинала.
 
 

36.

 
 
Чтобы дойти до ее дома, нам потребовалось полчаса.
Вечер стоял замечательный. Поплакав, она чудесным образом повеселела. По пути к ее
дому мы заходили во все магазины подряд и покупали всякую дребедень. Мы купили
земляничную зубную пасту, цветастое пляжное полотенце, несколько датских мозаичных
панно, шестицветный набор шариковых ручек -- и, таща все это в гору, иногда
останавливались, чтобы оглянуться на порт.
--  А машину ты так и бросил?
--  Потом заберу.
--  А завтра утром не поздно?
--  Да без разницы!
Остаток пути мы проделали, не торопясь.
--  Не хочу сегодня оставаться одна,  --  сказала она, обращаясь к булыжникам мостовой.
Я кивнул.
--  Только ты ведь тогда ботинки почистить не сможешь?
--  Ничего, пусть сам иногда чистит.
--  Интересно, почистит или нет?
--  А как же? Он у меня человек долга!
 
Ночь была тихая.
Медленно ворочаясь, она уткнулась носом в мое правое плечо.
--  Холодно.
--  Как это "холодно"? Тридцать градусов!
--  Не знаю. Холодно, и все.
Я подобрал сброшенное к ногам одеяло и укутал ее по плечи. Она вся тряслась мелкой
дрожью.
--  Плохо себя чувствуешь?
Она мотнула головой:
--  Мне страшно.
--  Страшно чего?
--  Всего. А тебе не страшно?
--  Абсолютно.
Она помолчала  --  будто взвешивая мой ответ на ладони.
--  Хочешь секса?
--  Угу.
--  Извини. Сегодня нельзя.
Я молча кивнул, не выпуская ее из объятий.
--  Мне только что операцию сделали.
--  Аборт?
--  Да.
Она ослабила руку, которой обнимала меня за спину, и кончиком пальца начертила
несколько кружочков у меня на плече.
--  Странно... Ничего не помню.
--  Да?..
--  Это я про того парня. Совершенно забыла. Даже лица не вспомнить.
Я погладил ее по волосам.
--  А казалось, что влюбилась. Правда, недолго. Ты когда-нибудь влюблялся?
--  Ага.
--  И лицо помнишь?
Я попытался вспомнить лица трех своих девчонок. Удивительное дело  --  отчетливо не
вспоминалось ни одно.
--  Нет,  --  сказал я.
--  Странно, правда? Интересно, почему?
--  Наверное, так удобнее.
Не поднимая головы с моей голой груди, она покивала.
--  Слушай, если тебе очень хочется, может, мы это как-нибудь по-другому?..
--  Не надо. Ничего страшного.
--  Правда?
--  Угу.
Она снова обняла меня покрепче. Ее сосок ощущался у меня под ложечкой. До смерти
захотелось пива.
--  Как несколько лет назад пошло все наперекосяк  --  так и до сих пор.
--  "Несколько"  --  это сколько?
--  Двенадцать. Или тринадцать. С тех пор, как отец заболел. Из того времени больше
ничего и не помню. Одна сплошная гадость. Все время у меня злой ветер над головой.
--  Ветер меняет направление.
--  Ты правда так думаешь?
--  Ну, он же должен его когда-нибудь менять!
На какое-то время она замолчала  --  как пустыня, вобравшая в свой сухой песок все мои
слова и оставившая меня с одной горечью во рту.
--  Я несколько раз пыталась начать думать так же. Но никак не получалось. И
влюбиться пробовала, и просто стать терпеливее. Не получается  --  и все тут...
Больше ни о чем не говоря, мы лежали с ней в обнимку. Ее голова была у меня на
груди, а губы касались моего соска. Она долго не шевелилась  --  как будто уснула.
Она молчала долго. Очень долго. Я то дремал, то смотрел в темный потолок.
 
--  Мама...
Она сказала это шепотом, как будто ей что-то приснилось. Она спала.
 
 

37.

 
 
Привет, как дела? Говорит радио "Эн-И-Би", программа "Попс по заявкам". Снова
пришел субботний вечер. Два часа  --  и уйма отличной музыки. Кстати, лето вот-вот
кончится. Как оно вам? Хорошо вы его провели?
Сегодня, перед тем, как поставить первую пластинку, я познакомлю вас с одним
письмом, которое мы недавно получили. Зачитываю.
 
"Здравствуйте.
Я каждую неделю с удовольствием слушаю вашу передачу. Мне даже не верится, что
осенью исполнится три года моей больничной жизни. Время и вправду летит быстро.
Конечно, из окна моей кондиционированной палаты мне мало что видно, и смена времен
года для меня не имеет особого значения  --  но когда уходит один сезон и приходит другой,
мое сердце радостно бьется.
Мне семнадцать лет, а я не могу ни читать, ни смотреть телевизор, ни гулять  --  не могу
даже перевернуться в своей кровати. Так я провела три года. Письмо это пишет за меня моя
старшая сестра, которая все время рядом. Чтобы ухаживать за мной, она бросила
университет. Конечно, я очень ей благодарна. За три года, проведенных в постели, я поняла
одну вещь: даже в самой жалкой ситуации можно чему-то научиться. Именно поэтому стоит
жить дальше  --  хотя бы понемножку.
Моя болезнь  --  это болезнь спинного мозга. Ужасно тяжелая. Правда, есть вероятность
выздоровления. Три процента... Такова статистика выздоровлений при подобных болезнях
--  мне сказал это мой доктор, замечательный человек. По его словам, мне легче
выздороветь, чем новенькому питчеру обыграть Гигантов (*18) с разгромным счетом, но
немножко труднее, чем просто выиграть.
Временами, когда я думаю, что никогда не выздоровлю, мне становится очень страшно.
Так страшно, что хочется звать на помощь. Пролежать всю жизнь камнем в кровати, глядя в
потолок  --  без чтения, без прогулок на воздухе, без любви  --  пролежать так десятки лет,
состариться здесь и тихо умереть  --  это невыносимо. Иногда я просыпаюсь среди ночи и
будто слышу, как тает мой позвоночник. А может, он и в самом деле тает?
Но хватит о грустном. Как мне по сотне раз в день советует моя сестра, я буду стараться
думать только о хорошем. А ночью постараюсь спать как следует. Потому что плохие
мысли обычно лезут мне в голову ночью.
Из окна больницы виден порт. Я представляю, что каждое утро встаю с кровати, иду к
порту и всей грудью вдыхаю запах моря... Если бы я смогла это сделать  --  хотя бы раз, мне
хватило бы одного раза  --  то я, может быть, поняла бы, почему мир так устроен. Мне так
кажется. А если бы я хоть чуть-чуть это поняла  --  то, возможно, смогла бы терпеть свою
неподвижность хоть до самой смерти.
До свидания. Всего доброго."
Без подписи.
Я получил это письмо вчера в четвертом часу. Прочитал его в нашем буфете, пока пил
кофе. А вечером, после работы, пошел в порт и посмотрел оттуда в сторону гор. Раз из
твоей больницы виден порт, то значит, и из порта должна быть видна твоя больница,
правильно? И в самом деле, я увидел множество огоньков. Конечно, было непонятно,
который из них горит в твоей палате. Одни огоньки горели в небогатых домах, другие  --  в
роскошных особняках. Светились также огоньки в гостиницах, в школах, в конторах... Я
подумал: как много самых разных людей! Такое чувство посетило меня впервые. И когда я
об этом подумал, у меня вдруг выкатилась слеза. А ведь я очень давно не плакал. Не то,
чтобы я плакал из сочувствия к тебе, нет. Я хочу сказать кое-что другое. И скажу это только
один раз, так что слушай хорошенько.
 
Я Вас Всех Люблю!
 
Если ты по прошествии десяти лет еще будешь помнить эту передачу, пластинки,
которые я ставил и меня самого  --  то вспомни слова, которые я только что сказал.
Исполним заявку этой девушки. Элвис Пресли, "Удачи тебе, моя прелесть". А после
того, как закончится песня, я снова на один час и пятьдесят минут стану собакоподобным
комиком.
Спасибо за внимание.
 
 

38.

 
 
В день моего отъезда в Токио я зашел в "Джей'з бар"  --  прямо с чемоданом. Бар еще не
работал, но Джей пустил меня внутрь и налил пива.
--  Сегодня уезжаю вечерним автобусом.
Чистивший картошку Джей покивал головой.
--  Скучно будет без тебя. И обезьян разогнать придется,  --  сказал он, ткнув пальцем в
гравюру над стойкой.  --  А Крыса точно будет скучать.
--  Ага.
--  В Токио, наверное, весело?
--  Да везде одинаково.
--  Пожалуй... Я из нашего города последний раз уезжал в год Токийской олимпиады.
--  Любишь свой город?
--  Ты ж сам сказал: везде одинаково.
--  Точно.
--  Хотя подумываю через несколько лет в Китай съездить. А то ведь ни разу не был.
Корабли в порту увижу  --  и сразу вот такие мысли в голове.
--  У меня дядя в Китае умер.
--  Да?.. Там много народу полегло. А все равно все братья.
 
Джей угостил меня еще пивом. Он даже поджарил картошки и дал мне ее с собой в
пакетике.
--  Спасибо.
--  На здоровье. Такое настроение... Растут все быстро  --  оглянуться не успеваешь.
Когда я с тобой познакомился, ты еще в школе учился.
Я со смехом кивнул и попрощался.
--  Будь здоров,  --  сказал Джей.
 
"26 августа", -- гласил календарь на стене бара. Внизу же размещался афоризм:
"Отдающий без сожаления всегда получает".
 
Купив билет, я сел на скамейку и долго, пока не подошел автобус, смотрел на огни
города. С приближением ночи огни начали гаснуть. В конце концов остались только
уличные фонари и неоновая реклама. Ветер с моря принес еле слышный паровой гудок.
 
По обеим сторонам от входа в автобус стояли два кондуктора, проверявшие билеты.
Поглядев в мой, один сказал: "Место двадцать один, чайна".
--  Чайна?
--  Ну да, 21-C. По первой букве. "Эй"  --  Америка, "Би"  --  Бразилия, "Си"  --  Чайна (*19),
"Ди"  --  Дания. Чтобы вот он не напутал.
Кондуктор показал на своего напарника, сверявшегося с таблицей посадочных мест.
Кивнув, я забрался в автобус, сел на место 21-C и принялся за еще теплую жареную
картошку.
 
Множество вещей проносится мимо нас  --  их никому не ухватить.
Так мы и живем.
 
 

39.

 
 
На этом кончается моя история, но есть, конечно, и эпилог.
 
Мне исполнилось двадцать девять лет, а Крысе тридцать. Совсем немного. "Джей'з бар"
перестроили, когда расширяли улицу -- он превратился в необыкновенно аккуратное
заведение. Тем не менее, Джей по-прежнему каждый день начищает ведро картошки, а
завсегдатаи все так же потягивают пиво, ворча о том, насколько было лучше в старые
времена.
Я женился и живу в Токио.
Когда на экраны выходит новый фильм Сэма Пекинпа (*20), мы с женой идем в кинотеатр, а
на обратном пути заходим в парк Хибия, чтобы выпить по две банки пива и покормить
голубей попкорном. Из фильмов Сэма Пекинпа мне больше всего нравится "Принеси
голову Альфредо Гарсиа", а моя жена предпочитает "Конвой". Из других фильмов я люблю
"Пепел и алмаз" (*21)  --  а жена любит "Сестру Джоанну". Когда долго живешь вместе, даже
вкусы становятся похожи.
Счастлив ли я? Если вы спросите меня об этом, то мне ничего не останется, как
ответить: да, наверное. В конце концов, мечта  --  она ведь так и выглядит.
Крыса продолжает писать повести. Каждый год на Рождество он присылает мне по
нескольку экземпляров. В прошлом году это была повесть про работающего в сумасшедшем
доме повара, а в позапрошлом  --  история труппы комедиантов, написанная по мотивам
"Братьев Карамазовых". В повестях Крысы по-прежнему нет сцен секса, и ни один
персонаж не умирает.
На первой странице рукописи всегда написано:
 
"С днем рожденья!"
      и затем:
"Счастливого Рождества!"
 
Я ведь родился 24 декабря.
 
Девушку с четырьмя пальцами на левой руке я больше ни разу не видел. Когда я зимой
вернулся в город, она уволилась из магазина пластинок и съехала с квартиры. Людской
водоворот и поток времени поглотили ее без следа.
Приезжая летом в свой город, я всегда прохожу той самой дорогой мимо складов,
сажусь на каменные ступени мола и смотрю на море. Иногда мне кажется, что я готов
заплакать  --  но слезы не идут. Такие дела.
 
Пластинка с "Девушками Калифорнии" так и стоит у меня в углу на полке. С
наступлением лета я ее вынимаю и слушаю. А потом пью пиво и думаю про Калифорнию.
Рядом с полкой пластинок стоит стол, и к нему пришпилен комок сухой травы,
превратившийся в подобие мумии. Тот самый, из коровьего желудка.
Фотография погибшей девушки с французского отделения затерялась где-то при
переезде.
А "Бич Бойз" после долгого перерыва выпустили новую пластинку.
 
"Куда им всем до девушек Калифорнии..."
 
 

40.

 
 
И последний раз о Дереке Хартфильде.
Хартфильд родился в 1909 году в небольшом городке штата Огайо. Вырос там же. Отец
его был неразговорчивый телеграфист, а мать--  маленькая толстушка, мастерица печь
пирожные и гадать по звездам. Хартфильд-младший рос угрюмым ребенком и друзей не
имел, проводя свободное время за чтением комиксов и бульварных журналов, либо за
поеданием маминых пирожных. По окончании школы он начал было работать на городской
почте, но очень скоро стезя романиста стала представляться ему единственно достойной.
В 1930 году он продал за двадцать долларов рукопись своего пятого по счету рассказа
"Странные сказки". В следующем году он писал по 70 тысяч слов в месяц, еще через год его
производительность возросла до 100 тысяч, а накануне смерти составила 150 тысяч.
Согласно легенде, каждые полгода он покупал новую пишущую машинку "Ремингтон".
Произведения Хартфильда были по большей части приключенческого или
фантастического характера. В этом плане очень показательны "Приключения Уорда" в
сорока двух частях  --  самое популярное из его творений. На страницах этой серии Уорд три
раза погибает, убивает пять тысяч врагов и покоряет триста семьдесят пять женщин,
включая марсианок. Кое-что из этой серии можно прочитать в переводе.
Очень многое Хартфильд ненавидел. Он ненавидел почту, школу, издательства,
морковь, женщин, собак  --  столько всего, что и не перечислить. А любил только три вещи:
огнестрельное оружие, кошек и пирожные, которые пекла его мать. У него была, наверное,
лучшая в Штатах коллекция огнестрельного оружия  --  после киностудии Парамаунт и НИИ
ФБР. В нее не входили разве только зенитные установки и противотанковые гранатометы.
Зато входил предмет его гордости  --  револьвер 38-го калибра с инкрустированной
жемчугом рукояткой и единственной пулей в барабане. "Когда-нибудь я всажу ее себе в
лоб",  --  частенько говаривал Хартфильд.
Но в 1938 году, после смерти матери, он выехал в Нью-Йорк, поднялся на Эмпайр
Стэйт Билдинг, прыгнул с крыши и расплющился, как лягушка.
 
На могильном камне, согласно завещанию, начертана цитата из Ницше:
 
"Дано ли нам постичь глубину ночи при свете дня?"
 
 
 
Еще раз о Хартфильде (вместо послесловия)
 
Нельзя сказать, что я бы не начал писать сам, если бы не встреча с книгами Дерека
Хартфильда. Но знаю одно: мой путь в этом случае был бы совершенно другим.
В старших классах школы я несколько раз покупал книги Хартфильда в мягкой обложке
--  их сдавали в букинистические магазины Кобэ иностранные моряки. Один экземпляр
стоил 50 иен. Если бы дело происходило не в книжном магазине, то мне бы и в голову не
пришло назвать эти эрзацы книгами. Аляповатые обложки, порыжевшие страницы... Они
пересекали Тихий океан под подушками у матросов на каких-нибудь сухогрузах или
эсминцах, чтобы потом явиться ко мне на стол.
 
*
 
Через несколько лет я сам пересек океан. Моя короткая поездка не имела других целей
кроме посещения могилы Хартфильда. О ее местонахождении я узнал из письма Томаса
Макклера  --  увлеченного (и притом единственного) исследователя его творчества.
"Могилка маленькая, не больше каблучка. Смотри, не прогляди"  --  писал он мне.
В Нью-Йорке я сел в огромный, гробоподобный автобус и в семь утра доехал до
маленького городка в штате Огайо. Кроме меня, на этой остановке ни один пассажир не
сошел. Я пересек поросшее травой поле и оказался на кладбище. Размерами оно могло
потягаться с самим городом. Жаворонки над моей головой щебетали и чертили круги по
воздуху.
Я искал могилу Хартфильда целый час  --  и нашел. Возложив на нее пыльные дикие
розы, сорванные неподалеку, я молитвенно сложил руки, после чего присел и закурил. Под
мягкими лучами майского солнца жизнь и смерть казались равнозначным благом. Я поднял
лицо вверх, закрыл глаза  --  и несколько часов подряд слушал песню жаворонков.
Именно оттуда тянется это повествование. А куда оно меня завело, я и сам не пойму. "В
сравнении со сложностью Космоса,  --  пишет Хартфильд,  --  наш мир подобен мозгам
дождевого червя".
Мне хочется, чтобы так оно и было.
 
*
 
В заключение я должен упомянуть о капитальном труде Томаса Макклера "Легенда
бесплодных звезд" (Thomas McClure; "The Legend of Sterile Stars", 1968), выдержками из
которого я воспользовался, говоря о произведениях Хартфильда. Выражаю господину
Макклеру мою глубокую признательность.
 
 
Май 1979 г.
Харуки Мураками
 

Примечания

 
 
     1.  "Кошка  на  раскаленной  крыше" ("Cat on a Hot Tin Roof", 1955г.) -
Пьеса американского драматурга Теннесси Вильямса, 1955г. --  Здесь  и  далее
примечания переводчика.
 
     2.  Татами (соломенный мат) занимает около полутора квадратных метров и
служит единицей измерения жилой площади.
 
     3.  "Гимлет" ("Буравчик") -- коктейль на основе джина или водки с соком
лайма.
 
     4. "Питчер" -- подающий в бейсболе.
 
     5. Merde (фр.) -- дерьмо.
 
     6.   Рисунок   футболки  знаменит  тем,  что  это  первая  и  последняя
иллюстрация к книгам Мураками, выполненная самим писателем. В дальнейшем  он
стал пользоваться услугами профессиональных художников.
 
     7. Мэдзиро -- район в Токио.
 
     8.  Жюль  Мишле  (1798-1874)  -- французский историк, автор многотомной
"Истории  Франции".  В  книге  "Ведьма"  ("La  Sorciere",   1862)   выступил
защитником женщин, преследовавшихся церковью за колдовство.
 
     9.  Пинбол  ("китайский  бильярд")  -- разновидность игрового автомата.
Слово "Пинбол" послужило названием второго романа трилогии -- "Пинбол-1973".
 
     10.  Джин  Себерг  (1938-1979)  --  американская  киноактриса. В 17 лет
сыграла роль Жанны д'Арк (неудачно). В дальнейшем много снималась во Франции
и в основном была популярна в Европе.
 
     11. "The Triumph TR3" -- английский спортивный автомобиль.
 
     12.  Нара  --  город,  расположенный  в  районе Кансай. Древняя столица
Японии.
 
     13. Евангелие от Матфея, глава 5, стих 13.
 
     14.  "Фламандский  пес"  ("Dog of Flanders") -- сентиментальная детская
повесть,  написанная  в  1872.  Автор  --   английская   писательница   Уида
(1839-1908). Книга неоднократно экранизировалась.
 
     15.   YWCA   (Young  Women's  Christian  Association)  --  Христианская
Ассоциация Молодых Женщин, международная благотворительная организация.
 
     16. Oui (фр.) -- да.
 
     17.   Американо-британский   кинофильм   1957   года.  Действие  фильма
разворачивается во вторую мировую войну. Английский  полковник,  попавший  в
японский плен, соглашается руководить постройкой моста для вражеских войск с
целью  продемонстрировать   интеллектуальное   превосходство   Запада.   Уже
построенный мост взрывает группа диверсантов.
 
     18.  "Giants"  ("Кедзин")  --  одна  из  сильнейших  бейсбольных команд
Японии.
 
     19. China (англ.) -- Китай.
 
     20.  Сэм  Пекинпа (1925-1984) -- американский кинорежиссер. В 60-е годы
ленты Пекинпа имели славу самых жестоких в Голливуде.  Два  фильма,  которые
называет  Мураками,  относятся  к  позднему  периоду  творчества режиссера и
считаются слабыми.
 
     21. Фильм Анджея Вайды, 1958 г.
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
Оцените этот текст:

Харуки Мураками. Норвежский Лес

 
 
---------------------------------------------------------------
     © Харуки Мураками, июнь 1987 года
     © Перевел с японского Лян
     Origin: "Библиотека япониста" http://jlib.sinor.ru
---------------------------------------------------------------
 
 
 

Глава 1. Хочу, чтобы ты меня непременно помнил

 
 
     Было  мне тогда  37 лет,  сидел  я в  пассажирском  кресле  Боинга 747.
Огромный самолет  снизил высоту, пронзив толстенные дождевые тучи, и пытался
зайти на посадку.
     Холодный ноябрьский  дождь намочил землю, окрасив  ее в темные тона,  и
техперсонал в дождевых накидках,  трепыхающиеся  флаги на  здании аэропорта,
возвышающемся, точно  голая скала, рекламные плакаты  БМВ и  прочие предметы
выглядели, как композиция в стиле фландрийской живописи. "О, опять Германия,
что ли?" - подумал я.
     Как  только  самолет  приземлился, погасли  надписи "Не  курить", и  из
бортовых репродукторов полилась негромкая  музыка.  Какой-то оркестр душевно
исполнял битловский "Nowegian Wood".  Как  всегда,  от  этой мелодии у  меня
закружилась голова.  Впрочем,  нет,  внутри моей головы  все  закружилось  и
замелькало с такой силой, как никогда раньше.
     Мне показалось, что моя  голова  сейчас взорвется,  и  я весь сжался  и
застыл,  не  шевелясь,  обхватив  руками  голову.   Вскоре  ко  мне  подошла
стюардесса-немка  и  спросила по-английски, что со мной. Я ответил,  что все
нормально, просто небольшое головокружение.
     - С вами правда все в порядке?
     - Все нормально, спасибо.
     Стюардесса ушла, жизнерадостно улыбаясь, музыка сменилась на тему Билли
джоэла.
     Я поднял  голову и, глядя на  темные тучи  в  небе над  Северным морем,
задумался о тех многих  вещах, которые потерял  за  свою  жизнь.  Потерянное
время, умершие  или потерявшиеся  из  поля зрения люди, воспоминания о  том,
чего не вернуть.
     Самолет окончательно  затормозил, люди отстегнули  ремни безопасности и
начали  доставать багаж и одежду с полок, а я все  еще был там, посреди того
поля. Я чувствовал запах травы, кожей ощущал дуновение ветерка, слышал пение
птиц. Это была осень 1969 года, мне вот-вот должно было исполниться 20 лет.
     Та  же стюардесса подошла опять  и присела  рядом  со  мной, спрашивая,
лучше ли мне теперь.
     -  Уже все в порядке,  спасибо. Просто стало одиноко, знаете. (It's all
right now, thank you. I only felt lonely, you know.)
     Я улыбнулся.
     - Что ж, со  мной тоже так бывает иногда. Я понимаю, о чем вы. (Well, I
feel same way same thing, once in a while. I know what you mean.)
     Сказав так, она поднялась, качая головой, и весело улыбнулась.
     - Желаю  вам приятного путешествия. до  свидания! (I hope you'll have a
nice trip. Auf Wiedersehen!)
     Я тоже сказал :
     - Auf Wiedersehen!
     даже теперь, спустя  18 лет, я могу совершенно ясно представить себе то
поле. Горы, с которых несколько  дней ливший дождь смыл накопившуюся за лето
пыль,  оделись  глубокой свежей синевой, октябрьский ветерок слегка  шевелил
листья мискантуса, длинные облака висели в  ясном  синем небе, точно снежные
сугробы.  Небо было  высоким-высоким,  до рези  в глазах. Ветерок  перебежал
поле, слегка разметал волосы девушки и удрал в рощицу.
     Шелестели листья деревьев, вдалеке слышен был лай собаки. Точно неясный
и  еле  слышный плач, доносящийся словно  из-за двери  в  другой мир. Больше
никаких звуков не было. Больше никакие звуки нашим ушам не были слышны.
     Ни один человек  нам не встретился. Только две красные птички  взлетели
посреди  поля,  словно  испугавшись  чего-то,  и  в  глаза   бросились  лишь
уносящиеся в  рощицу их силуэты.  Пока мы шли,  Наоко рассказала мне историю
про колодец.
     Все-таки странная  вещь - память. Реально находясь там, я и внимания-то
почти на  эти  картины не  обращал. Не  чувствовал я  особых  впечатлений от
пейзажа и уж тем более никак не думал, что  буду помнить его так ясно спустя
18 лет. Откровенно говоря, тогда мне все эти пейзажи были безразличны.
     Я думал о себе, думал  о прекрасной  девушке, шагавшей тогда  рядом  со
мной, думал о нас с ней. И опять о себе. В то время куда ни  посмотришь, что
ни почувствуешь, о чем ни подумаешь, в итоге все, как бумеранг, возвращалось
к самому себе, такой это был возраст.
     И еще я был  влюблен.  Эта любовь затягивала меня  в жуткие дебри. Было
совершенно не до окружающих меня красот природы.
     Однако сейчас  первое,  что  всплывает у меня  в  уме, это  поле. Запах
травы, ветерок,  дышащий  прохладой, горный хребет,  лай собаки. Очень-очень
ясно. Так ясно, что кажется, руку протяни, и все это можно потрогать.
     Однако образ человека на этом фоне не виден. Никого нет. И ее тоже нет.
Я думаю, куда же это мы подевались? Как так может быть? Она, которая столько
тогда для меня значила, и я, и мой мир - куда это все подевалось?
     да, сейчас я даже лица ее вот  так  просто вспомнить не  могу. Все, что
осталось в моей памяти - пейзаж, на котором и тени человека нет.
     Конечно,  если  немножко  повспоминать,  можно  и  лицо  ее  вспомнить.
Маленькие холодные руки, аккуратно причесанные прямые волосы, нежная круглая
мочка  уха,  маленькая черная родинка  прямо под  ней,  стильное  пальто  из
верблюжьей  шерсти,  которое  она  часто  надевала  зимой,  привычка  всегда
смотреть  в  лицо  собеседнику, спрашивая его  о  чем-то,  иногда  отчего-то
дрожащий голос (порой  казалось прямо, будто  она  тараторит  что-то, стоя в
сильный ветер на вершине холма),  если пособирать все  эти  образы, то вдруг
естественным образом всплывает ее лицо.
     Сначала сбоку. Это потому, наверное, что мы всегда ходили с ней  рядом.
Потому я всегда и вспоминаю, как ее лицо выглядело сбоку.
     Потом как она улыбается, глядя на меня, начинает говорить, чуть склонив
голову, смотрит мне в глаза. Совсем как если бы пыталась отыскать где-нибудь
в реке тень проплывающей там, рассекая прозрачную воду, маленькой рыбки.
     Однако  прежде  чем  ее  лицо  вот так всплывет в моей памяти, проходит
какое-то время. И по мере того, как уходят годы, этого времени требуется все
больше и больше. Грустно, но факт.
     Сперва  оно вспоминалось секунд  за  пять, потом стало уходить  десять,
тридцать  секунд,  потом  одна  минута. Это  время становится  все длиннее и
длиннее, как тени к вечеру. И в конце концов ее облик будет поглощен мраком.
     Верно.  Определенно, мои воспоминания удаляются от того  места, где она
стояла. Точно я  удаляюсь от того  места,  где  когда-то стоял сам. И только
пейзаж,  только эта картина  октябрьского поля раз за разом всплывает в моей
памяти, точно  кадр из кинофильма. И  этот пейзаж наносит удары по какому-то
уголку моей головы.
     Эй,  ты  вставать  собираешься?  Я  все  еще здесь. Вставай!  Встань  и
подумай! О  причине,  по  которой  я еще  здесь. Боли  нет. Боли совсем нет.
Каждый удар  вызывает только ничего  не  значащий  звук. И  даже  этот  звук
когда-нибудь исчезнет. Как исчезло все другое.
     Но здесь, в  самолете  авиакомпании Люфтганза в  гамбургском  аэропорту
удары в моей  голове звучат как никогда долго, как никогда сильно. "Вставай,
думай!"
     Вот  потому-то я  эти строки  и пишу. Потому что я такой человек - пока
все на бумаге не распишу, не смогу разобраться до конца.
     О чем же она тогда рассказывала?
     Точно.  Она рассказывала  про колодец  в поле. Неизвестно, был ли такой
колодец  на самом деле. Может быть, это был образ или символ, существовавший
лишь  в ней самой  - как и бесконечное  множество  вещей, которые она  в  те
мрачные дни вытягивала, точно нить, из своей головы.
     Однако с тех пор, как она рассказала мне про этот колодец, я не мог уже
представить себе  поле  без  него.  Образ  этого  колодца, который я  своими
глазами и не  видел, явственно присутствует  в той  картине у меня в голове,
как неотделимая ее часть.
     Я могу очень детально описать, как выглядит этот колодец.  Он находится
точно  на  границе,  где  поле  переходит  в рощицу. Травы  надежно укрывают
зияющую  в земле темную дыру примерно метрового диаметра. Вокруг  нее нет ни
деревянного сруба, ни каменной ограды. Только дыра разинула свой зев.
     Камни  по краям стали  белесыми от дождей, всюду щели, уходящие вглубь.
Видно,  как  маленькая  зеленая  ящерица проскальзывает в такую  щель  между
камнями.  Сколько ни  смотри вниз, наклонившись  над дырой, больше ничего не
увидишь.
     Единственное, что мне известно, это что колодец  этот  ужасно глубокий.
Представить себе нельзя, какой он глубокий. И внутри этой дыры тьма - словно
спрессованная из всей тьмы на Земле - ее там битком набито.
     - Он  глубокий  - по-настоящему  глубокий, -  сказала она,  старательно
подбирая слова.
     Она иногда так говорила. Очень медленно, подбирая выражения поточнее.
     - По-настоящему глубокий. Но  никто  не знает, где он находится. Однако
точно известно, что он где-то в этом поле.
     Сказав это,  она засунула руки в карманы пальто и улыбнулась, глядя мне
в лицо, точно говоря: "Честное слово!"
     -  Если  это правда,  это же страх как  опасно.  Где-то  есть  глубокий
колодец.  Но никто  не  знает,  где это... Тогда что  же  будет, если в него
упасть?
     - Тогда уже ничего не сделаешь. Фьюить - бум. И все, конец.
     - Разве так бывает на самом деле?
     -  Иногда бывает.  Раз в  два года или  в  три... Пропадает  человек, и
сколько ни  ищи - нету его. Тогда  люди местные так и  говорят. В колодец  в
поле упал, мол.
     - Не очень-то веселенькая смерть, наверное.
     - Смерть  ужасная!  -  сказала  она  и  стряхнула лист,  прилипший к ее
пальто.  - Хорошо еще, если просто шею сломал да и  умер сразу, а  вот  если
только ногу, там, подвернул,  тогда плохо. Сколько  ни кричи, никто тебя  не
услышит,  никакой надежды нет, что тебя найдут.  Со всех сторон  мокрицы  да
пауки  копошатся, кости  людей,  что  там умерли,  валяются,  темнотища... И
вверху над головой,  наверное, круг  света,  прямо как зимняя луна.  Так там
один и помираешь потихоньку.
     -  Только подумаешь - мурашки по коже. Нашли бы его да забором обнесли.
- Так никто его найти не может. Но с хоженой тропы сходить нельзя.
     - Вот уж действительно.
     Она вынула левую руку из кармана и взялась ей за мою руку.
     -  Но  ничего страшного.  Ты  не беспокойся. даже если ты  здесь  ночью
будешь бродить, ты никогда в тот  колодец  не упадешь. И я тоже никогда туда
не упаду, пока с тобой вот так вместе хожу.
     - Никогда?
     - Никогда.
     - А ты откуда знаешь?
     - Я знаю, просто знаю, и все. - сказала она, крепко сжав мою руку.
     Какое-то время мы шли молча.
     - Я  точно  знаю. Не  из-за  чего-то,  а просто  чувствую. Вот  сейчас,
например,  я  с тобой иду,  да? И мне  нисколечки  не страшно. Ничто плохое,
ничто темное меня заманить не пытается.
     - Так все просто, оказывается. Просто надо всегда так делать - и все.
     - Ты это - серьезно?
     - Конечно, серьезно!
     Она  остановилась. Потом уставилась мне  в  глаза, положив руки  мне на
плечи. В ее  глубоких  глазах черная  жидкая густота  вырисовывала  странные
водовороты. Эти два прекрасных  глаза некоторое  время смотрели вглубь меня.
Внезапно  она  поднялась на  цыпочки и  слегка прижалась к  моей  щеке своей
щекой. Это  было так горячо и здорово,  что у меня  на  секунду  перехватило
дыхание.
     - Спасибо.
     - Не за что.
     -  Правда,  так  рада, что ты так сказал, честное слово. - сказала она,
грустно улыбаясь. - Но, к сожалению, так не получится.
     - Почему?
     - Потому что не получится. Потому что это жестоко. И это...
     Прервавшись  на  полуслове,  она некоторое время просто шла, ничего  не
говоря. Зная, что  в ее  голове сейчас вертятся самые  разные мысли, я  тоже
просто молча шел рядом с ней.
     Лишь спустя какое-то время она заговорила снова:
     - Потому что это... неправильно. И для тебя, и для меня.
     - Почему неправильно? - тихо спросил я.
     - Ну как... Потому что не может  так быть, чтобы кто-то  кого-то  вечно
защищал. Разве нет?  Например,  пусть мы с тобой поженились. Тогда ты будешь
ходить на работу. Тогда кто будет меня защищать, когда ты на работе? Или кто
меня будет защищать, когда  ты в командировку  уедешь?  Я, выходит, до самой
смерти  всюду  с тобой  должна  ходить,  так  ведь?  Это  нехорошо. Это даже
человеческими  отношениями  назвать нельзя.  И  потом, когда-нибудь  я  тебе
надоем,  и ты мне скажешь: "да в конце концов,  я  зачем живу  вообще? Чтобы
только за этой женщиной присматривать, что ли?" Я так не хочу. Так ведь моих
проблем не решить.
     -  Но  это  же  не  на  всю  жизнь. Кончится  же когда-нибудь. Оно  как
кончится, мы  тогда опять  подумаем. В смысле, как теперь будем жить. Может,
тогда ты, Наоко, мне  будешь помогать, кто знает? Мы же не так  живем, чтобы
дебет с кредитом сходился, как в бухгалтерии. Если тебе сейчас конкретно моя
помощь  нужна,  ты  мной  пользуешься. Не так,  что  ли?  Почему ты так  все
усложняешь?  Ты  не напрягайся вот так. Напрягаешься, поэтому так тебе все и
видится. А если расслабиться, всему телу легче становится.
     - Почему ты так говоришь? - спросила она сухим голосом.
     Услыхав такой ее  голос, я понял, что, кажется, сказал что-то совсем не
то.
     -  Почему? - спросила она, неподвижно уставившись в землю под ногами. -
Что если  расслабиться, легче становится, я и сама как-нибудь знаю. От таких
слов  ничего  не легче.  Понял? Если я  сейчас  расслаблюсь,  я  на  кусочки
рассыплюсь. С самого начала я так жила, и сейчас только так могу жить.  Один
раз расслаблюсь - потом на место не смогу вернуться.  Рассыплюсь на кусочки,
и унесет меня  куда-нибудь. Почему  ты не понимаешь? Как ты можешь говорить,
что меня защитишь, если этого не понимаешь?
     Я не смел сказать ни слова.
     -   Мне  сейчас  намного  тяжелее,  чем  ты  думаешь.  Темно,  холодно,
страшно... Зачем ты со мной в тот раз переспал? Почему не оставил?
     Мы шагали по тихому-тихому  сосновому  лесу. На дороге валялись умершие
поздним летом  цикады,  и они похрустывали под ногами. Мы медленно шагали по
сосновому лесу, глядя в землю, точно искали что-то.
     - Извини.
     Она взяла меня за руку. Затем несколько раз покачала головой.
     -  Я не  хотела тебя обидеть. Не думай серьезно  о том, что я  сказала.
Правда, извини. Просто я сама на себя разозлилась.
     - Я пока не считаю, что по-настоящему тебя знаю.  Я не очень умный, мне
время нужно, чтобы  что-то  понять. Но если  время мне дать,  я  тебя  смогу
хорошо понимать. Я тебя тогда лучше всех на свете понимать буду.
     Там мы остановились и  стали слушать  тишину.  Я носком ботинка попинал
мертвых цикад  и  опавшую  хвою,  посмотрел  на  небо, проглядывающее  между
сосновых ветвей.  Она  смотрела  куда-то  невидящими глазами,  сунув руки  в
карманы пальто, погрузившись в какие-то размышления.
     - Слушай, Ватанабе. Ты меня любишь?
     - Конечно.
     - Тогда исполнишь мои две просьбы?
     - да хоть три!
     Она засмеялась, помотала головой.
     - Хватит двух.  двух достаточно. Первое, чтобы  ты понял,  что  я  тебе
честно благодарна за то, что ты  вот так приехал  со мной встретиться. Очень
рада, и как будто спасение пришло. даже если оно кажется не так.
     - Я еще буду приезжать. А еще одна?
     - Хочу, чтобы ты меня непременно помнил. Сможешь помнить всегда-всегда,
что я существовала и вот так с тобой рядом была?
     - Конечно, всегда буду помнить, - ответил я.
     Не говоря  ни слова, она пошла впереди меня. Пробивающиеся сквозь ветви
деревьев лучи осеннего солнца неуклюже выплясывали на ее спине.
     Опять  послышался  лай  собаки,  как  показалось,  гораздо  ближе,  чем
незадолго до этого. Она поднялась на какое-то возвышение, вышла из соснового
леса и быстрым шагом пошла вниз по наклонному спуску. Я зашагал в  двух-трех
шагах позади нее.
     - Иди сюда, вдруг тут где-то колодец! - крикнул я, коснувшись ее спины.
Она остановилась  и,  улыбаясь, взяла меня  за руку.  И остаток пути мы  шли
рядом.
     -  Честно,  никогда-никогда  не  забудешь?  - тихо  спросила  она почти
шепотом.
     - Всегда буду помнить. Ни за что Наоко не забуду.
     ( Однако воспоминания,  определенно, куда-то  удаляются,  так что много
чего  я уже забыл. Когда я вот так пишу, копаясь в своей памяти,  меня порой
охватывает сильное беспокойство. А что если я из памяти что-то самое главное
потерял, думаю я. Что если где-то в моем теле есть некое место, назовем его,
скажем, задворками  моей  памяти, и важные воспоминания там свалены в кучу и
превратились в невесомую пыль?
     Но как ни крути, в данный момент это  все, что у меня есть. Пишу сейчас
эти  строки,  крепко прижимая  к  груди  эти  ненадежные  воспоминания,  уже
потускневшие  и тускнеющие с каждым часом, с таким чувством, будто облизываю
кость. Нет никакого другого способа сдержать обещание, только так.
     давно уже, когда я был еще молодой, и эти  воспоминания были куда ярче,
несколько  раз  я  пытался написать  о ней.  Но  тогда  не смог написать  ни
строчки. Я знал, что стоит написать первую  строчку, следом пойдет  писаться
что угодно, как по  маслу, но вот эту одну строчку написать  не мог, сколько
ни  старался. Все было  слишком  ярко, и я  не мог определить,  с чего  надо
начать. Вроде как слишком подробная карта  порой  из-за  переизбытка деталей
оказывается бесполезной.
     Но теперь-то я знаю. В конце концов - как я думаю -  в такой ненадежный
сосуд, как текст на бумаге, можно вложить только ненадежные воспоминания или
ненадежные мысли.
     И  еще,  чем  нечетче  становятся во  мне  воспоминания  о  Наоко, тем,
думается мне, глубже я  начинаю ее понимать. И то,  почему она умоляла меня:
"Не забывай меня", я только сейчас, кажется, понимаю.
     Она-то,  конечно, знала. Она-то знала, что когда-нибудь  воспоминания о
ней померкнут во мне. Потому и не могла она не взывать ко мне.
     "Никогда-никогда меня не забывай. Помни, что я была".
     Когда я  думаю  об этом, мне становится нестерпимо тоскливо. Потому что
она ведь меня даже не любила.
 
 

Глава 2. Весенний день в 17 лет, когда пришла смерть

 
 
     Называется давным-давно, а на самом деле было это всего-то двадцать лет
назад.   Я  тогда  жил  в  общежитии.  Мне,  только-только  поступившему   в
университет,  было 18  лет.  О  Токио  я  еще  ничегошеньки  не  знал,  жить
самостоятельно тоже  пришлось  впервые, а общежитие мне подыскали  родители.
Это  было  из тех соображений,  что  в  общежитии-то  и  с  питанием  вопрос
решается, и все, что в быту надо,  имеется, так что и 18-летний пацан, жизни
еще не повидавший, как-нибудь там прожить сможет.
     Конечно, с  деньгами проблемы  тоже  были. Жить в  общежитии обходилось
намного дешевле, чем одному где-нибудь. Было бы одеяло да лампа для  чтения,
а больше и покупать ничего не надо.
     Я, была  бы  возможность, хотел бы  снять  квартиру и  жить  один,  без
неудобств, но  думая  о плате за  поступление,  за учебу  и сколько уходит в
месяц на жилье, сказать родителям, что я, мол, сделаю, как я хочу, не мог. К
тому же в  конце концов  я подумал : да уж где жить-то, действительно, какая
разница?
     Общежитие  это находилось на возвышенности,  и вид оттуда был неплохой.
Территория  студгородка  была  большая,  по  периметру  обнесенная  бетонным
забором. Спереди от главного входа  на территорию, как войдешь, рос огромный
вяз, возраст  которого был, как говорили,  как  минимум сто  пятьдесят  лет.
Станешь   под  ним,  посмотришь   вверх,  а  его  зеленая  листва  все  небо
загораживает, не видно его.
     Бетонированная  дорожка делает  поворот,  как бы обруливая вяз, а потом
пересекает территорию по прямой. По обе стороны территории стоят параллельно
два  трехэтажных  железобетонных  здания.  Здоровенные здания,  окон  много,
впечатление от них такое -  то ли тюрьма, стилизованная под жилой дом, то ли
жилой дом, стилизованный под тюрьму.
     Неопрятными  их,  правда, не назовешь,  и  мрачными они не  кажутся. Из
распахнутых настежь окон слышно,  как играет  музыка по  радио. Занавески на
окнах одинакового кремового цвета, который даже когда  выцветет, это в глаза
не бросится.
     Если  пройти  по  дорожке  дальше, будет  двухэтажное  здание  главного
корпуса.  На первом этаже его столовая и большая душевая, на втором  этаже -
лекционный  зал,  несколько  семинарских  классов и  даже,  хоть и непонятно
зачем,  комната для почетных гостей. Сбоку от главного корпуса - трехэтажное
здание третьего общежития.
     На  обширной   территории  студгородка,  покрытой   зелеными  газонами,
вращаются, пуская солнечные зайчики, поливальные установки. Позади  главного
корпуса есть стадион для футбола и бейсбола и целых шесть теннисных  кортов.
Считай, все, что надо, имеется.
     Была, однако, у студгородка одна особенность - было в этом месте что-то
подозрительное.  Руководила  студгородком  безымянная  финансовая  группа  с
кем-то из  правых  во главе, и носило это управление - на  мой, естественно,
взгляд - довольно странный характер.
     В основном это можно  было понять уже из правил проживания в общежитии,
изложенных в памфлете-руководстве. Основной идеей создания  студгородка было
"не жалея сил, растить нужные государству кадры, преследуя изначальные  цели
образования",  для чего, "проникнувшись этой идеей, представители финансовых
кругов из своих собственных средств..."  Все  это  явно было  лишь  красивой
маской, а вот что под ней - совершенно непонятно.
     Точно никто  ничего  не знает.  Кто-то  говорит, что это  просто  чтобы
налогов платить поменьше, кто-то считает, что это спекуляция своим именем, а
кто-то  думает, что  некто  под вывеской создания  студгородка путем  самого
настоящего мошенничества прибрал этот ценный участок земли к рукам.
     А еще кое-кто мыслит даже  глубже. По его мнению, целью учредителя было
создание подпольной  армии  для политико-финансовых кругов из числа выходцев
из этого студгородка.
     Действительно, существовал некий престижный клуб, образованный из самых
продвинутых студентов,  проживающих в студгородке, и хотя  подробностей я не
знал,  но по нескольку раз в месяц проводились какие-то семинары  с участием
того самого учредителя, и говорили, что пока ты входишь в этот клуб, проблем
с трудоустройством у тебя не будет.
     Не имею возможности судить, насколько эти предположения верны или  нет,
но  все  они  сходятся  в  том,  что "место  здесь,  что ни говори, какое-то
подозрительное".
     Прожил  я,  однако, в  этом  подозрительном месте  два года  - с  весны
1968-го  до  весны  1970-го. Почему  понадобилось мне два года  жить в таком
подозрительном месте, ответить не могу. В повседневной жизни ведь что левые,
что  правые,  что праведность, что порочность - по  большому  счету  роли не
играет.
     День    в    студгородке    начинается   с   торжественного    поднятия
государственного флага.  Естественно, с исполнением гимна. Как из спортивных
новостей  нельзя  выкинуть музыку марша,  так и  из церемонии поднятия флага
нельзя исключить  гимн. Флагшток  для  государственного  флага установлен  в
центре территории  так, чтобы был виден из окон любого  здания. За церемонию
поднятия флага отвечает комендант восточного общежития - в котором я и живу.
Это был мужчина лет шестидесяти высокого  роста с колючим взглядом. Жесткие,
как  проволока, волосы  там-сям тронуты  сединой, на загорелой  шее  длинный
шрам.
     Говорили, что комендант закончил когда-то пехотное училище в Накано, но
насколько  это  верно,  неизвестно.  С  ним  всегда  был один студент,  типа
ассистента на церемонии,  но о нем  никто  ничего  толком не  знал. Ни имени
этого парня с короткой стрижкой, вечно ходившего в студенческой униформе, ни
в какой комнате он жил, неизвестно. Я никогда не встречал его ни в столовой,
ни  в  душевой. Неизвестно  даже, был ли  он правда студентом.  Раз  ходит в
форме,   наверное,  студент.  Ничего   другого   на  ум   не   приходило.  В
противоположность  "Накано" ассистент  был  белокожим  толстячком маленького
роста.  Каждое  утро  в  шесть часов эта мрачнейшего вида парочка поднимала,
стало быть, на территории студгородка государственный флаг.
     Только  поселившись  в общежитии, я первое  время  специально вставал в
шесть утра и добросовестно наблюдал эту патриотическую церемонию.
     В  шесть утра практически  одновременно с сигналами точного  времени на
территории   появляются  эти   две   фигуры.   "Униформа",   естественно,  в
студенческой  форме и черных  кожаных туфлях, "Накано" - в пиджаке  и  белых
кроссовках.  "Униформа" несет  плоскую  коробку из дерева павлонии. "Накано"
несет портативный магнитофон  "Сони".  "Накано" ставит магнитофон у подножия
флагштока,  "Униформа"  открывает  коробку  из  павлонии.  В  коробке  лежит
аккуратно  сложенный  флаг.  Затем  "Униформа"  церемонно  протягивает  флаг
"Накано". "Накано" привязывает флаг  к шнуру флагштока,  "Униформа" нажимает
выключатель магнитофона.
     Под звуки "Кимигае" (гимн Японии) флаг возносится вверх по влагштоку.
     "Сасарэ исинооо..." - флаг  поднимается  ровно  до середины  флагштока,
"маадэээ..." - и  флаг на самом верху. Двое выпрямляются  по стойке смирно и
смотрят  вверх прямо на  флаг.  Если погода  ясная  и ветер  дует, как надо,
зрелище поистине впечатляющее.
     Вечером,  во  время спуска флага,  все  происходит в точности  так  же,
только  в обратном  порядке. Флаг сползает вниз и  помещается  в  коробку из
павлонии. Так что ночью флаг не развевается на ветру.
     Почему флаг спускают  на ночь, причину этого  никак я  понять  не  мог.
Разве  ночью  государство перестает существовать,  разве  никто не  работает
ночью?  Строители  железной дороги, таксисты, официантки  в  барах, вечерняя
смена  пожарников, охрана в офисных зданиях...  Думалось, что как-то  все же
несправедливо, что людей, которые  вот так работают  по ночам,  государство,
получается, не оберегает.
     Может, впрочем,  не  так  уж  это  и важно.  Ведь никто  об  этом и  не
задумывается. А если и задумается,  так, наверное, кто-то вроде меня. К тому
же мне и  самому это в голову пришло просто  так, у меня и в мыслях не  было
глубоко в этом разбираться.
     Расселение в общежитиях происходило, как  правило,  первый-второй курсы
по  двое  в  комнате,  третий-четвертый  - в  комнаты с  одним койко-местом.
Комнаты для  двоих были площадью по шесть татами, чуть вытянутые в длину,  в
дальнюю  стену было врезано окно с алюминиевой рамой, у окна стояли столы со
стульями, так чтобы можно было заниматься, сидя  спиной друг к  другу. Слева
от входа была двухъярусная кровать,  и  вся мебель была  простой, прочной  и
незатейливой.
     Кроме столов и кроватей было две тумбочки, маленький журнальный столик,
а также полка, прибитая к стене. Даже самый снисходительный  наблюдатель  не
смог  бы  назвать  это  поэтичным  уголком.  На полке  обычно  располагались
транзисторный  приемник,  фен для  волос,  электрорисоварка,  электроплитка,
растворимый кофе  или  чай, пачка сахара-рафинада, кастрюля для варки лапши,
еще кое-какая простенькая посуда.
     На серых стенах  висели красавицы из популярного журнала  "Хейбон Панч"
да сорванные откуда-нибудь афиши порно-фильма.  Кто-то из  студентов повесил
туда же  фотографию акта  совокупления  свиней,  но  это  было исключение из
исключений,  а  так на стену  вешались  почти исключительно фото  обнаженных
девиц  да  изображения молодых  певиц  и  актрис. На  книжных  полках стояли
учебники, словари, кое-какое отвлеченное чтиво.
     Поскольку жили в комнатах одни мужики, был там обычно приличный бардак.
Дно  урны  в  прилипших мандариновых  корках, покрытых плесенью,  консервная
банка, заменяющая пепельницу, заполнена  окурками  сантиметров  на десять, в
случае  возгорания их гасят, заливая кофе или пивом, так что это дело мерзко
пахнет кислятиной.
     Посуда была вся в  каких-то пятнах, чем-то заляпанная, на полу валялись
пачки из-под лапши, бутылки из-под пива,  какие-то пробки. Подмести  все это
да выбросить в урну никому и в голову не приходило.
     От дуновения ветра с пола поднималась пыль.  В  какую комнату ни зайди,
везде был какой-то скверный запах. В каждой комнате он был какой-то свой, но
компонентами были одни и те же пот с пылью.
     Грязные вещи все  до одного запихивают под кровать. Никто из  студентов
никогда не просушивает одеяло на  солнце, так что оно,  пропитавшись  потом,
всегда распространяет  мерзкий запах,  от  которого нет спасенья. До сих пор
поражаюсь, как  в таком  хаосе  не распространялись какие-нибудь смертельные
болезни.
     По сравнению с ними моя комната блистала чистотой,  как бюро ритуальных
услуг. На полу не было ни пылинки, на оконном стекле ни пятнышка, одеяла раз
в  неделю  просушивались   на  солнце,  карандаши  все  стояли  на  месте  в
карандашнице,  занавески  тоже  раз  в   месяц  стирались.  Причина  была  в
патологической чистоплотности моего сожителя.
     Я, бывало,  говорил друзьям : "Этот тип даже занавески стирает!", а мне
и  не  верил никто. Никто  и  не  знал,  что  занавески иногда стирать надо.
Считали, что занавеска - это не более чем неотъемлемый придаток самого окна.
     "У  пацана че-то с  головой  не  то",  -  говорили они.  Все звали  его
"фашиком" или "штурмовиком".
     Даже картинок с красавицами у меня в комнате не было. Вместо них висела
фотография Амстердама  с морем и облаками. Я повесил  порнушку, а  он сказал
мне :  "Слышь, Ватанабе. Й-я это,  я такие вещи  не люблю", снял ее и вместо
нее повесил эти облачка.
     А я,  в  принципе, и  не  то  чтобы  так уж  хотел  эту  порнушку  туда
прицепить, так что возражать ничего и не стал. Все друзья, что  приходили ко
мне в гости, спрашивали, глядя на это фото : "Опа! А это че?"
     "да Штурмовик на эту фигню дрочит."
     Я  просто  схохмил, а  все  правда  поверили.  И так все  легко  в  это
поверили, что я вдруг тоже поверил, что, может быть, так оно и есть.
     Все мне  сочувствовали, что мне пришлось  со  Штурмовиком жить  в одной
комнате, хотя  сам  я особых неудобств не испытывал. Поскольку он в мои дела
не вмешивался, лишь бы вокруг меня чистота была, мне это даже было удобней.
     Уборку делал  он, одеяла  вывешивал он, мусор тоже выносил он. Если мне
недосуг было дня три подряд сходить в  душ, он подозрительно  принюхивался и
советовал  помыться,  подсказывал,  что пора  сходить  в парикмахерскую  или
побриться.
     Неудобство  составляло  то,  что,  обнаружив   где-нибудь   хоть   одно
насекомое, он  всю комнату опрыскивал дезинтекцидным аэрозолем,  и тогда мне
приходилось искать убежища в соседском "хаосе".
     Штурмовик изучал географию в каком-то госуниверситете.
     - Я это, к-к-карты изучаю.
     Так он мне сказал при первой встрече.
     - Карты любишь, что ли? - спросил я.
     -  Ага,  я как универ  закончу,  поступлю в  госкомитет  картографии  и
к-к-карты буду составлять.
     Я в очередной раз поразился, какие все-таки  разные в мире бывают мечты
и  цели в жизни. Это была  одна из вещей, поразивших меня впервые,  когда  я
приехал в  Токио.  Оно и верно, если ни  у кого не  будет интереса и желания
рисовать карты - хоть  и не надо  таких  слишком  много  -  будут  кое-какие
проблемы.
     Однако желание поступить  в госкомитет картографии как-то не вязалось с
человеком, начинавшим заикаться каждый раз, выговаривая слово "карта". Он то
заикался, то, бывало, и не заикался, но в ста процентах случаев он заикался,
говоря слово "карта".
     - А т-ты что изучаешь? - спросил он.
     - Драматургию.
     - Драматургию? В смысле, всякие модерновые школы, там?
     - Не, не то. Это, типа, когда читаешь, там, пьесу и ее как бы изучаешь.
Расин, там, Ионеску, Шекспир...
     - Кроме Шекспира, впервые слышу имена такие, - сказал он.
     Я тоже,  вообще-то, почти про  них  не слыхал. Так, в  конспекте лекции
где-то было написано.
     - Стало быть, тебе это нравится?
     - Да нет, не очень.
     Его  такой  ответ сбил  с  толку.  А  он,  когда  запутывался,  начинал
заикаться еще  сильнее.  У меня появилось  такое  чувство,  будто я сильно в
чем-то провинился.
     -  да  мне все равно было,  куда  поступать, -  объяснял  я.  - Хоть на
этнографию, хоть  на  историю  стран  Азии  -  все равно было. Но захотелось
почему-то на драматургию, вот и все.
     Но и такое объяснение его, конечно, не убедило.
     - Не понимаю, - сказал он с самым непонимающим видом, - й-я вот к-карты
люблю,  вот  я  и изучаю к-к-к-карты.  Специально для этого в Токио в универ
поступил, мне дь-деньги на учебу переводами шлют. А ты нет, как так?..
     В его словах была безупречная логика. Я от объяснений отказался.
     Мы  на спичках бросили жребий, кто на каком ярусе  кровати будет спать.
Ему выпало спать наверху, мне внизу.
     Он всегда ходил в  белой рубашке,  черных брюках и коричневом  свитере.
Стригся он коротко, роста  был высокого, со скуластым лицом. В универ всегда
ходил  в форме.  Туфли, портфель - все одинакового  черного цвета. На вид  -
вылитый  "правый" студент, потому все  и звали его Штурмовик, хотя на  самом
деле к политике  он был совершенно равнодушен. Просто ему лень было выбирать
себе одежду, вот он и ходил в одном и том же.
     Его  интересы ограничивались  такими  вещами, как  изменение  береговой
линии  и проведение нового железнодорожного  тоннеля. Стоило разговору зайти
на эту  тему, и  он мог хоть час,  хоть два болтать об этом, когда заикаясь,
когда нет, пока разговор не менял направление, или он не засыпал.
     Каждое утро он вставал в  шесть часов  под "Кимигае" вместо будильника.
Эта надоедливая, словно напоказ,  церемония  с флагом тоже не  была такой уж
бесполезной. Одевается он,  идет в уборную умываться. Времени на  умывание у
него уходит жутко много. Словно он там каждый зуб отдельно надраивает.
     Вернувшись  в  комнату,  расправляет  смятое  полотенце,  с  шумом  его
встряхивая, вешает сушиться на батарею, кладет зубную щетку и мыло по  своим
местам на полку. А потом включает радио и делает под него зарядку.
     Я обычно допоздна читаю книжки и  потом  сплю  часов до восьми утра без
задних ног, так что хоть он там и  возится, и зарядку делает, включив радио,
спокойно дрыхну.  Но  когда зарядка  по радио доходит до  прыжков, все равно
всегда просыпаюсь. Не могу не просыпаться потому,  что когда он прыгал - ох,
и высоко же он прыгал - кровать от сотрясения подпрыгивала и скрипела.
     Три дня  я  покорно терпел. Где-то я слыхал,  что совместное проживание
требует  некоторого  терпения. Утром  четвертого  дня,  однако,  я  пришел к
выводу, что больше терпеть не могу.
     -  Я  извиняюсь, но делал бы ты  эту  утреннюю гимнастику где-нибудь на
крыше  или  еще где, - твердо сказал я. - Как ты это начинаешь, я просыпаюсь
нафиг.
     - Так ведь пол-седьмого уже! - сказал он, не веря своим ушам.
     - Да  я в  курсе. Пол-седьмого,  говоришь? Я в пол-седьмого  еще  сплю.
Почему, объяснить не могу, но так я устроен.
     -  Ничего  не  выйдет. Если  на  крыше  делать,  то  с  третьего  этажа
жаловаться будут. Под нами-то кладовка, жаловаться некому.
     - Иди тогда во дворе делай, на газоне.
     -  Там  тоже нельзя. У м-меня радио не транзисторное. Без р-розетки  не
работает, а без радио как я зарядку делать буду?
     И правда,  радио у него было - допотопный репродуктор, а  мой  приемник
был транзисторный, но ловил только музыку на FM. Вот елки-палки, подумал я.
     - Тогда  давай компромисс, - сказал я. - Можешь делать свою зарядку. Но
только не надо этих прыжков. Шумно очень
     -  П-прыжки? -  переспросил  он с неподдельным  изумлением.  -  К-какие
прыжки?
     - Ну прыжки, прыгают когда! Прыг-скок, вот так.
     - Не было там никаких прыжков...
     У меня в  голове  заломило. Я уже подумал, что это тупик, но решил, что
раз  уж  начал,  то надо  доводить до  конца, и  с топотом попрыгал по полу,
напевая начало мелодии утренней зарядки, которую передавало радио NHK.
     - Вот, видишь? Ведь было же такое?
     - Д-да. Точно, было. А я и н-не знал.
     - Так  что давай вот это  не  будешь делать? Все остальное делай, а вот
только прыжков этих не надо, давай?
     Я сел на кровать.
     - Нельзя. Что-то  одно выкинуть  нельзя.  Я десять лет каждый  день это
делаю. Как  начну,  так потом отключаюсь и  н-на автомате  все делаю. Что-то
одно выкину, в-в-вообще не смогу делать.
     Сказал он это, как отрезал.
     Я  не  знал,  что сказать. Ну  что  ему можно было еще  сказать?  Самое
простое было это радио в его отсутствие вышвырнуть  в окно, но сделай я так,
такой  бы разразился  скандал,  точно  ворота  адовы  разверзлись. Штурмовик
безумно дорожил всем, что считал своей собственностью.
     Я, потеряв дар речи, тупо сидел на кровати, а он, широко улыбаясь, меня
утешил :
     - В-ватанабе. А давай вместе по утрам зарядку делать! - и, как ни в чем
не бывало, пошел завтракать.
     Когда я  расскал  Наоко про Штурмовика с  его утренней гимнастикой, она
расхохоталась. Я и не думал ее смешить, но в итоге рассмеялся сам. Смеющейся
я ее видел - хоть и на какое-то мгновение - впервые за очень долгое время.
     Мы с Наоко сошли с метро на  станции Ёцуя, и шли вдоль насыпи в сторону
Итигая. Был воскресный день, где-то середина мая.
     Дождь,  который  с утра  барабанил, то начиная,  то прекращаясь,  после
полудня  совсем перестал,  низко стелющиеся мрачные тучи  прятались,  словно
изгоняемые ветром,  дувшим с юга. Пышущие свежестью листья сакуры шевелились
на ветру и сверкали, отражая лучи солнца.
     Солнце светило, как в начале лета. Прохожие  снимали свитера и пальто и
накидывали  их  на  плечи  либо  несли  в  руках.  Под  согревающими  лучами
воскресного послеполуденного солнца  лица  всех людей казались  счастливыми.
Было  видно,  как  на теннисном  корте  по ту сторону насыпи  мужчина  машет
ракеткой в одних шортах, сняв футболку.
     Только сидевшие на скамейке две монахини все так же безукоризненно были
одеты  в зимнюю  униформу,  так что казалось, будто до них  одних все еще не
долетают лучи весеннего солнца. С такими довольными лицами наслаждались  они
беседой под этими лучами.
     После   минут  15  ходьбы  спина  покрылась  потом.   Я   снял  плотную
хлопчатобумажную рубаху  и остался в футболке. Наоко закатала рукава  тонкой
серой спортивной  курточки до самых  локтей. Та была  выцветшей  до  безумно
приятного глазу оттенка, точно ее здорово постирали вручную.
     Казалось, что уже довольно давно я видел ее в точно такой же  курточке,
но точно я не помнил. Просто показалось.  В то время я о ней не так уж много
чего помнил.
     - Как тебе общажная жизнь? Весело вам с тем парнем вдвоем?
     -  Не  знаю. Еще ведь только месяц  прошел.  - сказал  я. - Но в  общем
неплохо. Раз, по крайней мере, ничего такого, чего бы перетерпеть не мог.
     Она остановилась у  фонтанчика, отпила  глоток, вынула из  кармана брюк
белый  носовой  платок,  вытерла  губы.  Потом  нагнулась  и  сосредоточенно
завязала заново шнурки на ботинках.
     - Как думаешь, я бы тоже там жить смогла?
     - В общаге?
     - Ну.
     - Да  как  тебе сказать? Это кому  как. Заморочки всякие есть, конечно.
Правила всякие дурацкие,  придурки разные пальцы перед тобой гнут, сосед  по
комнате в пол-седьмого утра зарядку  по радио начинает делать. Если поймешь,
что  такое везде  есть,  куда  ни  пойди,  тогда особо не  обращаешь на  это
внимания. Когда понимаешь, что больше тебе  и жить-то негде, то можешь и так
прожить. Ничего такого.
     - Да, наверное, - вздохнула она  и  на какое-то время словно  о  чем-то
задумалась.  Потом  взглянула мне прямо  в глаза,  точно увидела  там что-то
необычное.
     Вглядевшись,  я увидел, какие удивительно глубокие и ясные у нее глаза.
До той поры я и не знал, что  у нее такие ясные глаза. Хотя если подумать, и
случая такого не  было, разглядеть ее  глаза  как  следует.  Шли мы  вот так
вдвоем тоже в первый раз, и вот так долго говорили о чем-то тоже впервые.
     - Хочешь в общаге пожить?
     -  Да нет, - сказала  она. - Просто  подумала. Подумала, каково  это, в
общаге жить. Ну и вот, например...
     Она  словно  пыталась, покусывая  губу, подобрать подходящее слово  или
выражение, но так и не нашла. Она вздохнула и уставилась вниз.
     - Не знаю. Ладно, проехали.
     На этом  разговор закончился. Она продолжила шагать  на восток, я пошел
чуть позади.
     До этого я ее не видел почти год. За год она сильно отощала. Аппетитные
когда-то щечки  почти впали, шея стала  тонкой. Отощать отощала, но вовсе не
казалась  костлявой  или  нездоровой.  Настолько  похудевшая, она смотрелась
совершенно  естественно и  мирно.  Как если бы,  например,  она  пряталась в
каком-то тесном углу, и ее тело само по себе от этого истончилось.
     Поэтому  она  мне увиделась еще красивее, чем  казалась  до сих  пор. Я
что-то хотел ей сказать об этом, но  не знал, как  это выразить,  и в  итоге
ничего не сказал.
     Мы  пришли  сюда  без всякой цели. Мы с  Наоко случайно  встретились на
центральной ветке метро. Она просто вышла одна сходить в кино, я направлялся
в  книжный магазин на Канда.  Так что  нельзя сказать, что были у нас с  ней
какие-то  дела.  Она  сказала  выходить,  и мы вышли  из  метро.  Совершенно
случайно это оказалась станция Ёцуя.
     В принципе нам и поговорить-то наедине особо было не о чем. Зачем Наоко
сказала выходить из метро, я  совсем не понимал. Темы для разговора с самого
начала не было.
     Выйдя со станции, она быстро зашагала, даже не говоря, куда. Мне ничего
не оставалось, как пойти следом. Между нами все время было расстояние где-то
около метра. Конечно, стоило только захотеть, и можно  было  это  расстояние
сократить, но какая-то скованность не давала это сделать.
     Я шагал в метре позади Наоко, глядя на ее спину и прямые черные волосы.
В  волосах у  нее была  большая коричневая  заколка, и каждый раз, когда она
поворачивала голову, показывалось ее маленькое белое ухо.
     Иногда она оглядывалась и говорила мне что-то. На что-то я мог ответить
сразу,  на  что-то никак не мог сообразить, что ответить. Казалось, впрочем,
что ей все равно, слышу я, что она мне говорит, или нет. Сказав, что хотела,
она вновь шагала,  глядя  только  вперед. Я подумал и понял : какая разница,
классная же погода, гуляй себе да гуляй!
     Казалось, впрочем,  что шагает она слишком быстро для простой прогулки.
С  моста Иида  она свернула направо  и  вышла на Охорибата,  потом пересекла
перекресток Симботе,  поднялась на  сопку  на  Отяномидзу и вышла  на Хонго.
Затем вдоль железной дороги  прошла до Комагоме. Расстояние было  приличное.
Пока дошли до Комагоме, солнце уже почти село.  Был вечер теплого  весеннего
дня.
     - Где это мы? - спросила Наоко, точно вдруг пришла в себя.
     - Комагоме. Ты не знала, что ли? Мы вот такой крюк сделали.
     - Почему мы сюда пришли?
     - Это ты сюда пришла. Я просто следом шел.
     Мы зашли в столовую рядом со станцией и слегка перекусили.
     Одолеваемый  жаждой, я в  одиночку выпил пива. Заказав  еду,  мы оба ни
словечка так  и  не вымолвили, пока все не съели. Я подустал от ходьбы и был
малость истощен, а она опять о чем-то задумалась, поставив локти на стол.
     В теленовостях сообщалось, что сегодня, в воскресенье, все места отдыха
переполнены людьми. Я вспомнил о том, что мы дошли от Ёцуя до Комагоме.
     - А ты сильная! - сказал я наконец, доев свою порцию лапши.
     - Удивился?
     - Угу.
     - Так я ведь  в  школе на соревнованиях  и на  десять,  и на пятнадцать
километров бегала.  да еще  папа  мой на природу любит  выходить,  так  я  с
детства каждое воскресенье  в  горы ходила.  А потом, у  меня  ведь прямо за
домом горы начинаются. Так что, естественно, и ноги крепкие, и спина.
     - А с виду не скажешь.
     - Да. Все думают, что я слабенькая девочка. Однако люди - они не такие,
какими выглядят.
     Сказав это, она хихикнула, словно в добавление к сказанному.
     - А я вот замучался совсем.
     - Извини, весь день тебя за собой таскала.
     -  И все-таки здорово,  что получилось с тобой поговорить. Мы ведь и не
говорили с тобой до этого никогда только вдвоем.
     Сказал я так,  а сам даже если бы попытался  вспомнить, что  сказал, не
смог бы.
     Она машинально теребила пепельницу на столе.
     - Если не трудно - в смысле, если тебе не в тягость - может, встретимся
еще? Я, конечно, понимаю,  что сейчас не  те обстоятельства,  чтобы об  этом
говорить.
     - Обстоятельства? - удивился я. - В каком смысле, не те обстоятельства?
Она покраснела. Видно, удивление мое было черезчур сильным.
     - Не могу объяснить толком, - сказала Наоко, точно оправдываясь.
     Она закатала рукав курточки до локтя и  опять спустила. В электрическом
освещении пушок на ее руках приобретал красивый золотистый оттенок.
     - Я не имела в виду обстоятельства. Я по-другому хотела выразиться...
     Она  оперлась  локтями  о стол  и  какое-то время сидела, уставившись в
календарь на  стене. Словно  надеясь выискать  там подходящее выражение. Но,
конечно,  ничего подобного  там  не  нашла. Она  вздохнула,  закрыла  глаза,
потрогала заколку.
     -  Да какая  разница? - сказал я. - Все равно я, вроде,  понял, что  ты
имела в виду. Хотя тоже, правда, не знаю, как это выразить.
     -  Не могу объяснить толком, - сказала она, вздохнув. - Последнее время
постоянно  такое  случается.  Хочу  что-то  сказать, а слова выходят  только
какие-то  не  те.  Или  просто  не  то  что-то  говорю,  или  совсем  что-то
противоположное.  А пытаюсь поправиться,  еще  больше запутываюсь, в сторону
ухожу,  и тогда вообще не могу понять, что вначале сказать хотела. Как будто
я на две половинки  разделилась и бегаю то  сама  за собой, то сама от себя.
Стоит в центре чего-то такая толстенная колонна, и вокруг нее я сама с собой
в догонялки  играю.  И каждый раз самые  нужные  слова у  меня другой, а  я,
которая тут, никак ее догнать не могу.
     Наоко подняла лицо и посмотрела мне в глаза.
     - Понимаешь, что это за ощущение?
     - Такое ощущение у  каждого бывает, у  кого чаще, у кого реже, - сказал
я. - Каждый хочет высказаться, а когда точно выразиться не может, злится.
     Она была как будто разочарована моими словами.
     - Это не то, - сказала она, но больше ничего объяснять не стала.
     - Неважно, все  равно давай встретимся. Все равно по воскресеньям вечно
дурака валяю, да и полезно пешком ходить.
     Мы  вместе  сели  на  поезд метро Яманотэ, а на станции  Синдзюку Наоко
пересела на  центральную ветку.  Она жила в  маленькой  квартирке в квартале
Кокубундзи.
     - Ну  как, я теперь по-другому говорю,  чем  раньше?  - спросила  Наоко
перед тем, как мы расстались.
     -  Ну,  есть  немножко.   Правда,  не  пойму,  что  именно  изменилось.
Раньше-то, если честно, хоть  и видел тебя часто, а чтобы говорили о чем-то,
и не помню.
     - Ну да, - согласилась она. - Можно, я тебе позвоню в субботу?
     - Хорошо, жду.
     Впервые  я Наоко встретил весной в тот год, когда  был во втором классе
старшей  школы. Она  тоже училась во втором  классе миссионной старшей школы
для  девочек со старыми  традициями.  Школа была таких нравов,  что  на тебя
скорее могли показывать пальцами, говоря :  "Шариков  не хватает", учись  ты
черезчур усердно.
     Был у  меня  близкий  друг  Кидзуки (не  то что  близкий,  а  буквально
единственный),  а  Наоко  была  его  подругой.  Кидзуки  и  Наоко  играли  в
дочки-матери  с того времени, как себя помнили, а дома их были  меньше чем в
двухста метрах друг от друга.
     Как и у других пар, сложившихся еще с игры в дочки-матери, отношения их
были весьма открытыми, и незаметно было за ними такого сильного желания быть
наедине друг с другом. Они часто ходили друг к другу в гости, ужинали вместе
с семьями друг друга и играли с ними в маджан.
     Несколько раз  случались и  двойные  свидания с  моим  участием.  Наоко
приводила с собой одноклассницу, и мы вчетвером ходили в зоопарк, в бассейн,
в кино.
     Впрочем,  одноклассницы, которых  приводила с собой Наоко, были  хоть и
симпатичными, но мне казались слишком навороченными. Мне больше по душе были
одноклассницы   из  государственной   старшей   школы,  пусть  визгливые   и
непоседливые, но с которыми можно было поболтать от души.
     А  вот о  чем  думают  своими хорошенькими головками  девочки,  которых
приводила с собой Наоко, я понять не мог совершенно. Думаю, что и им, скорее
всего, понять меня было не проще.
     По этой  причине Кизуки  перестал брать  меня на свидания,  так  что мы
просто втроем куда-то ходили или разговаривали. Кизуки, Наоко и я, мы трое.
     Странное дело, если подумать, но в конечном счете так нам  было удобнее
всего и лучше  общаться.  Если с нами  увязывался кто-то  еще, чувствовалась
какая-то неловкость.
     Когда мы были втроем,  получалось  что-то вроде телевизионного ток-шоу,
где я был в качестве приглашенного гостя, Кидзуки - талантливого ведущего, а
Наоко  -  его помощницы. Кидзуки всегда был во главе, и это  у  него  хорошо
получалось.
     Кизуки был, определенно, склонен позубоскалить над  другими и частенько
казалось, что он над человеком  издевается, но  по натуре он был  мальчишкой
добрым  и справедливым. Когда  мы были  втроем, он одинаково  разговаривал и
шутил что с Наоко, что со мной, и старался, чтобы  никто из нас не испытывал
дискомфорта. Если кто-то из нас слишком долго отмалчивался, он заговаривал с
ним  и умело поддерживал разговор. Глядя со стороны казалось, что это ох как
нелегко, но на самом деле ему это, похоже, не составляло большого труда.
     Он  обладал способностью  улавливать  каждое  изменения  в  ситуации  и
реагировать на него. И был  у него  плюс к тому редкий талант найти  сколько
угодно  интересного   в   любом,  даже   совершенно   неинтересном  рассказе
собеседника. Поэтому, разговаривая с ним,  я  порой  воображал, что  я очень
интересный человек и жизнь прожил интересную.
     Однако общительным человеком он вовсе не был. В школе  кроме меня он ни
с  кем больше  не был  близок. Мне было непонятно,  почему  человек с  такой
светлой   головой,   с  так  хорошо  подвешенным  языком  не  направит  свои
способности  на более широкий круг  людей,  почему  он довольствуется  нашим
тесным мирком из трех человек. И по какой причине выбрал он меня в  качестве
друга, я тоже понять не мог.
     Дело  в том,  что  я  был  человеком что называется  заурядным, любил в
одиночку читать книги да слушать музыку, и не был обладателем чего-то такого
выдающегося,  ради  чего  Кидзуки  мог  бы  специально  заговорить со  мной,
привлекая мое внимание.
     Тем не менее мы моментально  с ним  сошлись и стали  хорошими друзьями.
Отец его был зубным врачом и славился своим  мастерством и высокой платой за
лечение.
     - В это воскресенье на двойное свидание пойти не хочешь?  Моя подруга в
старшей школе учится, приведет  девчонку посимпатичнее, - сказал Кидзуки, не
успели мы познакомиться.
     - Давай, - ответил я, и так мы встретились с Наоко.
     Так мы с Кидзуки и Наоко проводили время несколько  раз. Однако  стоило
Кидзуки отлучиться и оставить  нас вдвоем, и между мной и Наоко разговор уже
толком не клеился. Оба мы не знали, о чем вообще надо говорить.
     По правде сказать, у нас с Наоко никаких общих  тем для  разговора и не
было. Так что мы  почти  ничего  друг  другу не говорили, пили воду, двигали
предметы на столе. И ждали, когда придет Кидзуки. А когда он приходил,  лишь
тогда возобновлялась беседа.
     Наоко  была  не  очень  разговорчивой,  я  тоже  больше  любил  слушать
собеседника,  чем  говорить  самому,  поэтому  оставаясь  с  ней  вдвоем,  я
испытывал немалые затруднения. Не то что характерами не сходились или что-то
похожее, просто-напросто не о чем было говорить.
     Через две недели  после похорон Кидзуки я лишь раз встретился  с Наоко.
Договорились  с ней встретиться по какому-то  делу в чайной, а как с  делами
покончили, говорить стало больше не о  чем. Я попробовал поговорить с ней на
какие-то темы, но каждый раз разговор прекращался сам собой.
     К тому же говорила она как-то неохотно. Ощущение было  такое, что Наоко
на  меня за  что-то обиделась, но невозможно было понять, за что.  Так  мы с
Наоко расстались и до того, как год спустя столкнулись  с ней на центральной
ветке метро, больше ни разу не виделись.
     Кто знает, может быть, обиделась Наоко на меня за то, что последний раз
Кидзуки встречался и говорил не с ней, а со мной? Могу, наверное, ее понять.
Я ведь тоже думал, что было бы, если бы последней, с кем встречался Кидзуки,
была она. Но теперь это в прошлом, и сколько ни думай, ничего не вернуть.
     В тот прекрасный майский день после обеда Кидзуки мне предложил сбежать
с послеобеденных уроков и пойти поиграть в биллиард. Мне тоже послеобеденные
уроки были  не  особо  интересны,  так что  мы  вышли из  школы,  спустились
вразвалочку по склону вниз в сторону порта и сыграли четыре партии.
     Первую  партию  я  легко  выиграл,  а  потом  он  вдруг  разыгрался,  и
оставшиеся три  партии я продул. По уговору игру оплатил я.  Он  ни  разу не
схохмил за всю игру. Довольно  редкое было явление. Закончив игру, мы выпили
по чашке чая и закурили.
     - Что это ты так разошелся сегодня? - спросил я.
     - Сегодня не хотел проигрывать, - довольно рассмеялся Кидзуки.
     В ту ночь он умер в гараже у себя дома. Нацепил на выхлопную трубу N360
резиновый шланг, залепил окно в машине скотчем и включил двигатель.
     Сколько  времени  прошло,  пока он  умер,  я  не  знаю. Когда родители,
вернувшись из  больницы после посещения родственника, открыли  дверь гаража,
чтобы загнать машину, он был уже мертв.  Радио  было включено, под дворником
зажата квитанция с бензоколонки.
     Не осталось  никакого  завещания,  и  ничего,  что  могло бы  послужить
мотивом, не  было  известно. По  той причине, что я  был последним,  кто его
видел  и  с ним говорил,  меня  вызвали  в полицию  и  подвергли  процедуре,
именуемой "допрос". "Никаких признаков не обнаруживал", "Вел себя совершенно
так же, как обычно", - говорил я полицейскому, ведущему следствие.
     У полицейского,  похоже, сложилось не самое  лучшее впечатление как обо
мне, так и о Кидзуки. Он, похоже, рассудил, что ничего особо странного нет в
том,  что  учащийся  старшей школы,  прогуливающий уроки,  чтобы  поиграть в
биллиард, совершил самоубийство.
     В  газете  напечатали крошечный  некролог,  на том дело и  закончилось.
Красный N360 был уничтожен.  В классе на  его  парте  какое-то  время стояли
белые цветы.
     После смерти Кидзуки до выпуска из  школы месяцев десять я не  мог ясно
определиться со  своим  местом в окружающем  мире.  Я  влюбился  в  какую-то
девчонку и переспал с ней, но этот роман не продлился и полугода. Ей от меня
ничего не было нужно.
     Я, особо не налегая на учебу, выбрал  университет  в  Токио, в который,
как показалось, смогу поступить, сдал вступительные экзамены и  поступил, не
испытав особой радости.  Та девчонка  просила меня  не уезжать в Токио, но я
все равно хотел вырваться  из улиц Кобе. Хотел  начать новую жизнь  там, где
меня никто бы не знал.
     - Переспал со мной,  а теперь на такую, как я, наплевать? - сказала она
и заплакала.
     - Неправда, - возразил я.
     Просто  я  хотел оттуда уехать. Но  она не  поняла. И мы  расстались. В
вагоне "Синкансена", идущего  в Токио,  я  вспоминал,  какая  она  хорошая и
замечательная, и ругал  себя за то, как подло я поступил. Но уже было ничего
не исправить. И я решил ее забыть.
     Я  решил  забыть это  все  навсегда:  стол  для биллиарда,  облепленный
зеленым скотчем, ярко-красный N360, белые  цветы на парте. Все-все: и дым из
высокой  трубы крематория, и пузатое пресс-папье в  кабинете  следователя  в
полиции.
     Сперва казалось,  что  так оно все здорово и получится.  Однако  как ни
пытался  я  все  забыть, внутри  меня оставалось  нечто  похожее  на сгусток
мутного  воздуха. И по мере того, как проходило время, сгусток этот принимал
простые, но отчетливые очертания. Я этот образ даже  словами могу  выразить.
Вот такой он был:
     СМЕРТь СУЩЕСТВУЕТ НЕ КАК ПРОТИВОПОЛОЖНОСТь
     ЖИЗНИ, А КАК ЕЕ ЧАСТь.
     На словах звучит просто, но тогда я ощущал это не как слова, а как один
сгусток воздуха внутри моего тела. Смерть была и внутри четырех красно-белых
шаров  на  биллиардном столе.  И живем мы,  вдыхая  ее в свои легкие, словно
тончайшую пыль.
     До того  момента я считал  смерть  чем-то  самостоятельным,  совершенно
отделенным от жизни. Навроде того, что "когда-то смерть непременно заполучит
нас в  свои когти. Однако, с другой  стороны, мы никогда не попадемся смерти
раньше того дня, когда она придет за нами".
     Мне это представлялось совершенно естественным и логичным утверждением.
По эту сторону - жизнь, по ту - смерть. Я на этой стороне, на той меня нет.
     Однако, переступив черту, которую  прочертила ночь, когда умер Кидзуки,
я уже не смог  так упрощенно  судить о  смерти (и, соответственно, о жизни).
Смерть не была никакой противоположностью  жизни. Смерть  реально содержится
внутри того, что  именуется  "я",  и  этот  факт,  как  ни  трудись,  нельзя
проигнорировать.  Смерть,  поймавшая Кидзуки как-то майской ночью, когда нам
было по семнадцать лет, одновременно поймала и меня.
     В  свою восемнадцатую весну я ощущал этот сгусток воздуха внутри своего
тела. Однако  одновременно  я старался не  задумываться  об  этом  серьезно.
Смутно  я осознавал, что  серьезность  не обязательно означает приближение к
истине.
     Но  сколько  я  ни думал,  а  смерть  была фактом серьезным.  Без конца
топтался я на месте внутри этого невыносимого противоречия. Сейчас вспоминаю
это и думаю, какое парадоксальное это было время. Когда в  царстве жизни все
вращалось вокруг смерти.
 
 

Глава 3. Ночь, в которой смешались кровь и слезы

 
 
     В следующую  субботу  Наоко  позвонила мне,  и в воскресенье у нас было
свидание. Можно,  пожалуй, назвать это просто свиданием.  Другое  подходящее
слово на ум не приходит.
     Как и  до этого, мы  ходили  по  улицам, попили  кофе в  каком-то кафе,
вечером поужинали, сказали друг другу "пока" и расстались.
     Она, как и прежде, лишь изредка произносила что-то, но ее это, кажется,
нисколько не  волновало,  и  я тоже, понимая это,  не говорил ничего.  Когда
появлялось желание, мы рассказывали друг другу  о  своей  жизни, об учебе  в
университете,  но  все это были  короткие повествования, не имеющие никакого
продолжения. О прошлом мы ничего не говорили. Мы по большей части отдавались
лишь  ходьбе  по улицам.  Спасибо Токио с  его широкими улицами,  по которым
сколько ни шагай, конца им нет.
     Почти каждую неделю мы встречались и вот так гуляли. Она шла впереди, я
чуть позади.
     У нее  было  несколько заколок  разной формы,  и  всегда было  видно ее
правое  ухо.  От того, что видел  я ее постоянно сзади, я и сейчас  этот  ее
образ  со спины помню  отчетливо.  Она когда смущалась, часто трогала  рукой
заколку. И всегда  утирала  рот  платком. У  нее была  привычка  утирать рот
платком,  прежде  чем  что-то рассказать.  Я наблюдал это все, и  постепенно
проникался к ней симпатией.
     Она  училась в  женском  университете  на  окраине  Мусасино.  Это  был
приличный  университет,  известный  своим уровнем  преподавания  английского
языка. Рядом с ее домом текла речка с  чистой водой,  и  там мы тоже  иногда
гуляли.
     Она,  бывало, приглашала меня зайти к  ней домой и  готовила что-нибудь
поесть, но  хоть  мы  и  оставались там с ней наедине вдвоем, она, казалось,
этого даже  не замечает.  Комната была  чистенькая,  в  ней не  было  ничего
лишнего, и если бы не  ее чулки, висевшие для просушки в углу рядом с окном,
и не сказать было, что здесь живет девушка.
     Она жила  скромно  и просто,  друзей  у нее,  похоже,  почти  не  было.
Поверить было  трудно,  что она, какой  я ее знал в школьные годы,  вот  так
живет. Я помнил  ее по  тем временам  всегда  ярко  одевающейся,  окруженной
толпой друзей.
     Глядя на эту комнату, вдруг подумалось, что она, может  быть, также как
и я,  хотела начать новую жизнь там, где ее никто  не будет  знать, уехав из
родных мест поступать в университет.
     - Я этот университет потому выбрала, что из нашей школы никто в него не
поступал, - сказала Наоко с улыбкой. - Потому и поступила.  Все ведь хотят в
университет покруче поступить. Правда?
     Впрочем,  нельзя   сказать,  что  наши   отношения  с  Наоко  никак  не
развивались.  Постепенно,  постепенно  она  ко мне  привыкла,  я тоже к  ней
привязался.
     После   летних  каникул,  когда   начался  новый  семестр,  она  как-то
совершенно естественно, словно так  и должно быть,  начала ходить не впереди
меня, а рядом. Мне  это показалось знаком того, что она  меня признала своим
другом, и  ничего  не имел против  того,  чтобы ходить  с ней, видя ее милое
плечо рядом с моим.
     Мы вдвоем  ходили с ней по улицам Токио, куда глаза глядят. Поднимались
в гору, перебирались через реку, переходили железнодорожные пути - шли, куда
придется. Специально куда-то не ходили.  Просто хорошо было идти пешком.  Мы
шли вперед с таким упорством, точно отправляли религиозный обряд по изгнанию
злых духов. Если шел дождь - шли, укрывшись зонтом.
     Пришла  осень,  дворик  студгородка   покрылся  опавшей  листвой  вяза.
Чувствовался  запах осени,  когда  наденешь свитер. Я  выбросил  сносившиеся
туфли и купил новые, шведские.
     О чем мы  разговаривали в то время, не помню совершенно. Наверное, ни о
чем серьезном. Как и прежде,  ничего о прошлом мы не говорили. Имя Кидзуки в
наших разговорах почти не упоминалось. Как и прежде, много мы не говорили, и
уже привычно было сидеть друг против друга где-нибудь в чайной, не говоря ни
слова.
     Она спросила про Штурмовика, я рассказал ей. Как-то раз Штурмовик пошел
на  свидание с однокурсницей (с географического  факультета, естественно), и
уже под вечер вернулся,  очень раздосадованный. Было это в июне. Он  спросил
меня : "С-слышь,  Ватанабэ. А вот, это, с  д-девушкой когда встречаешься,  о
чем с ней разговаривать надо?"
     Не помню, что я ему ответил, но вопрос он задал явно не по адресу.
     В июле в его отсутствие  кто-то  снял со стены фото Амстердама и взамен
повесил фото  моста "Золотые ворота"  в Сан-Франциско. Просто  кому-то  было
интересно, сможет ли  Штурмовик онанировать на "Золотые  ворота".  "Еще как,
прямо тащится,"  - сообразительно отвечал я,  и кто-то повесил  на этот  раз
фотографию  снежных  горных  вершин.  Каждый  раз,  когда картинка менялась,
Штурмовик приходил в сильное замешательство.
     - Ну кто это м-м-мог сделать? - восклицал он.
     -  А  что,  нормально же.  Вон фотки какие все классные.  Спасибо  надо
сказать, какая разница, кто? - утешал я его.
     - Конечно, но все равно неприятно, - говорил он.
     Когда  я  рассказывал такие  истории  про  Штурмовика,  Наоко неизменно
хохотала. Я часто рассказывал ей о нем, так как смеялась  она  совсем редко,
хотя по правде сказать, делать его героем анекдотов мне особого удовольствия
не доставляло.
     Он был всего лишь черезчур прямолинеен, третий сын из семьи с не  очень
большим  достатком.  У  него была маленькая  мечта в жизни - рисовать карты.
Кому придет в голову смеяться над этим?
     Тем не менее "анекдоты от Штурмовика" уже вовсю  ходили по общежитию, и
я ничего с  этим  поделать не  мог, как бы  ни  хотел. Да и  мне было всегда
приятно видеть Наоко смеющейся. И я продолжал подкидывать зубоскалам истории
про своего соседа.
     Только  раз Наоко спросила меня, есть ли у меня подруга. Я рассказал ей
о девушке, с  которой расстался. Хорошая, мол,  девушка, и спать  с ней было
хорошо, и сейчас  иногда скучаю по ней, но отчего-то не сошлись характерами.
Такое чувство,  что у меня в  душе  твердый  панцирь, и  лишь очень немногие
могут его пробить и забраться внутрь, сказал я. Наверное, сказал я, потому и
не получается у меня никого полюбить как следует.
     - Ты никогда никого не любил? - спросила она.
     - Никогда.
     Больше она ничего не спрашивала.
     Закончилась  осень,  холодный ветер  пронизывал  улицы,  а  она  иногда
прислонялась к моей руке. Сквозь ее длинное пальто с капюшоном я чувствовал,
как она  дышит. Она опиралась своей рукой  о мою,  клала руку в карман моего
пальто, а когда было совсем холодно, дрожала, ухватившись за мою руку. Но не
боле того. Никакого иного смысла в этих ее действиях не было.
     Я неизменно шагал, сунув руки в карманы пальто. И я, и она носили туфли
на резиновой подошве, так что шаги наши были почти не слышны. Лишь когда под
ноги попадались опавшие листья огромных платанусов, слышался сухой шелест.
     Слушая  эти звуки, я испытывал  жалость к  Наоко.  Не моя рука  была ей
нужна, а  кого-то другого. Не  мое тепло ей было нужно, а кого-то другого. Я
не мог отделаться от непонятной досады на то, что я - это я.
     Чем ближе  подступала зима,  тем еще сильнее,  чем  раньше,  ощущалось,
какие  прозрачные  у  нее  глаза.  То  была  совершенно  никуда  не  ведущая
прозрачность. Порой  она без всякой причины пристально смотрела мне в глаза,
точно пытаясь в них что-то найти, и каждый раз я при этом испытывал странное
ощущение чего-то холодного, чего-то невыносимого.
     Думалось, что, наверное, она пытается что-то мне  сообщить.  Но словами
этого  она выразить не может. Вернее даже не может разобраться в этом внутри
себя самой, не то что выразить словами. И поэтому ничего не говорит. Поэтому
часто трогает свою заколку,  вытирает губы платком и без причины смотрит мне
в глаза.
     Хотелось при  случае  обнять Наоко  и  прижать к себе, но каждый раз я,
поколебавшись, от этой мысли отказывался.  Боялся,  что вдруг обижу ее этим.
Так вот мы и бродили всегда по улицам Токио, а она продолжала искать слова в
пустоте.
     Ребята  в  общежитии подшучивали надо мной,  когда Наоко звонила мне по
телефону или когда я уходил с утра по  воскресеньям. По-другому, наверное, и
быть  не могло, но  все решили,  что  у меня появилась любовница. Невозможно
было никому ничего объяснить, да  и  надобности такой не было, и я просто не
обращал на них внимания.
     Вечером, когда мы расставались, и я возвращался, кто-нибудь подходил ко
мне с пошлыми  вопросиками, типа, какие позы  мы отрабатывали, как у нее это
дело  выглядит,  какого цвета  нижнее  белье,  а  я  каждый  раз  как-нибудь
отшучивался.
     Так я из восемнадцатилетнего стал девятнадцатилетним. Солнце вставало и
садилось, флаг поднимался и опускался. По воскресеньям - свидание с подругой
умершего  приятеля.  Чем  я сейчас занимаюсь, чем собираюсь  заняться,  было
совершенно неясно.
     В универе мы читали Клоделя, читали Расина,  читали Эйзенштейна, однако
меня такое чтение нисколько не впечатляло.
     В  университете у меня друзей не появилось ни  одного, и в общежитии  я
общался  с  соседями  лишь  из  формальности.  Ребята  в общежитии,  похоже,
считали, что я собираюсь стать писателем,  поскольку я всегда сидел  один за
чтением, но сам я писательствовать не  собирался. Вообще не думал о том, кем
хочу стать.
     Несколько раз я собирался рассказать об этих своих  переживаниях Наоко.
думалось, что она-то сможет мои мысли понять достаточно хорошо. Но подобрать
слова, чтобы  все это высказать,  не получалось. Странно,  думал  я. Это уже
прямо как будто от нее заразился болезнью "поиска слов".
     Вечером  в  субботу я  сидел в лобби  у  входа,  ожидая, когда позвонит
Наоко. По  вечерам в субботу почти  все уходили куда-нибудь  повеселиться, и
лобби было  не таким людным, как  в другое  время,  и там было тихо-тихо.  Я
всегда  наблюдал за  блестками  света,  взвешенными в этой тишине, и пытался
разобраться в собственной душе.
     Что же я  все-таки ищу?  Но  ничего  похожего  на ответ не  находилось.
Иногда я протягивал руку к парящим в воздухе блесткам света, но кончики моих
пальцев ничего не ощущали.
     Я много времени уделял чтению, но книг прочитывал немного, просто любил
перечитывать  понравившуюся книгу по несколько раз. В то время мне нравились
такие авторы,  как Труман Капоте,  джон  Апдайк, Скотт Фитцджеральд, Раймонд
Шендли, однако ни среди  однокашников, ни в общежитии  никого,  кто бы читал
такие  вещи, я не видел. Они  читали  большей  частью  Такахаси  Кадзуми, Оэ
Кендзабуро, Мисима Юкио или книги современных французских писателей.
     Естественно,  что  разговор у меня  с  ними  не клеился, и  я оставался
читать в одиночку. Бывало, перечитав книгу несколько раз, я закрывал глаза и
наслаждался ее запахом. Я чувствовал  себя счастливым,  ощущая запах книги и
положив руку между страниц.
     В восемнадцать лет любимым произведением для меня были "Кентавры" джона
Апдайка,  но  после нескольких прочтений первоначальный их  блеск потихоньку
потерялся,  и  они постепенно  уступили первенство "Великому Гэтсби"  Скотта
Фитцджеральда.  А "Великий Гэтсби" так и продолжал потом  быть моей  любимой
книгой.
     В то время в моем окружении лишь один человек прочел "Великого Гэтсби",
и  сблизились  мы   с   ним  тоже  из-за  этого.  Это  был  студент  кафедры
юриспунденции Токийского  университета  по фамилии Нагасава, и был он на два
курса   старше  меня.  Жили  мы  в  одном  общежитии  и  знали  друг  друга,
естественно, только в лицо, но как-то  раз, когда я сидел в столовой с южной
стороны, греясь  на  солнце, он подсел ко мне  и  спросил,  что  я  читаю. Я
сказал, что  читаю "Великого Гэтсби", он  спросил, интересно  ли. Я ответил,
что перечитываю третий раз, и с каждым разом все интереснее.
     - С тем, кто читает "Великого Гэтсби" по три раза, я дружить не против,
- сказал  он,  точно разговаривая с  самим собой. Так  мы и подружились. Был
тогда октябрь.
     Чем ближе я узнавал Нагасаву, тем больше он меня удивлял. За свою жизнь
я  встречался, знакомился и  сталкивался  с великим  множеством удивительных
людей,  но таких, как он, пока  больше не встречал. Он был великий книгочей,
мне за ним было никак не угнаться, и  к книгам авторов, со смерти которых не
прошло  еще  тридцати лет он,  как  правило, не прикасался. Он говорил,  что
таким книгам не доверяет.
     - Я  не  говорю, что не верю в современную литературу.  Просто не  хочу
терять время на чтение вещей, не прошедших крещение временем. Жизнь коротка.
     - А какие авторы тебе нравятся?
     -  Бальзак, Данте, Джозеф Конрад (Joseph Conrad, 1857-1924), Диккенс, -
бойко перечислял он.
     - Современниками не назовешь.
     - Так потому  я их и читаю.  Будешь  читать то  же, что все,  станешь и
думать так же, как  все.  Так  только отсталые  люди поступают, примитивные.
Нормальный  человек так  не  делает.  Понял,  Ватанабэ?  В  этой  общаге  из
нормальных только ты да я. Остальные - так, шелуха.
     - А ты откуда знаешь? - тупо спросил я.
     - Я знаю. Мне  только глянуть - и я вижу сразу, словно на лбу написано.
И приглядываться не надо. К тому же мы ведь оба "Великого Гэтсби" читали.
     Я быстренько посчитал в уме.
     - Так Скот Фитцджеральд умер-то всего 28 лет назад.
     - два года - это ерунда, - сказал он. - Такому  классному писателю, как
Скотт Фитцджеральд, можно и фору дать.
     А в общежитии никто не знал о том, что Нагасава зачитывается классикой,
да если бы и узнали, шума бы не было.
     Что о нем знали, так это что парень он головастый. Без проблем поступил
в Токийский университет, успеваемость демонстрировал безупречную и собирался
сдать экзамены на чиновничий  разряд,  поступить  в Министерство иностранных
дел и стать дипломатом.
     Его  отец  заведовал крупной больницей в Нагоя, а старший брат закончил
медицинский факультет того же Токийского  университета  и собирался пойти по
его стопам. Самое что  ни на  есть благополучное семейство.  денег всегда  у
него были полные карманы, и внешностью он обладал приятной. Все относились к
нему с почтением, даже комендант общежития с ним  одним на  повышенных тонах
общаться не смел.  Стоило  ему кого-то о чем-то попросить, и тот без  лишних
слов шел выполнять, что от него требовалось. Отказать ему не мог никто.
     Мистическая  энергия,  точно демонстрирующая, какой  силой  обладает ее
владелец,  концентрировалась  над  его  головой  подобно  ореолу святости  у
ангелов, и  каждый с  одного взгляда  готов  был благоговенно согласиться  :
"Этот парень - особенный."
     Поэтому все несказанно удивились,  когда Нагасава  выбрал себе в друзья
такую неприметную  серенькую  личность, как  я,  и  по этой  причине  многие
оказывали  мне уважение, даже те,  кого  я и не  знал. Они, может быть, и не
догадывались, но разгадка была проста.
     Нагасаве я симпатизировал потому, что не  выказывал к нему ни почтения,
ни покорности,  ни восхищения.  Я испытывал интерес к необычным, причудливым
особенностям  его  личности, но ни малейшего интереса  ни  к  его выдающимся
успехам в учебе, ни к его мистическому ореолу, ни к мужественной внешности у
меня не было. Думаю, что Нагасаве было удивительно такое мое отношение.
     Нагасава    был    человеком,    обладающим    некоторыми    совершенно
противоположными  качествами,  доведенными  до  крайности.  Он был настолько
приятен в общении, что порой даже на меня производил впечатление, и в  то же
время  был   безобразно  склочным   и   сварливым.   Будучи   до   удивления
аристократичен, одновременно был безнадежно низок и пошл. Мог вести людей за
собой и  полный  оптимизма  шел вперед, но душа его  не  могла  выбраться из
какой-то мрачной грязной трясины.
     Я  с  самого  начала  безошибочно  разглядел  в нем  эти его внутренние
противоречия и не  мог понять, отчего другие их не видят.  Этот парень жил в
своем собственном аду.
     Как правило,  впрочем,  он  вызывал  во  мне симпатию. Больше  всего он
привлекал своей  искренностью. Он никогда  не  лгал и  всегда  безоговорочно
признавал  свои ошибки. Даже  не пытался их утаить, как бы невыгодно это ему
ни было. Со мной он  всегда был неизменно приветлив, во  многом помогал. Без
его помощи, думаю,  у меня  было  бы гораздо больше проблем  и  неудобств  в
общежитии.
     Однако я никогда не раскрывался  перед ним до  конца, в чем наши с  ним
отношения качественно отличались от  отношений с  Кидзуки. После того, как я
стал  свиделем сцены,  когда Нагасава  пьяный  грязно  приставал к  какой-то
девушке, я твердо решил, что откровенничать с этим парнем не буду никогда. О
Нагасаве в общежитии ходило несколько  легенд. Во-первых, рассказывали,  что
он  как-то  съел  двух  или  трех  слизняков,  а  еще что  у него  член  был
чрезвычайно больших размеров, и он переспал более чем с сотней женщин.
     История про слизняков была истинной. Я спросил его, и он ответил :
     - Да, правда, трех таких здоровенных проглотил.
     - А зачем ты их съел?
     - Ну, сложная  была  ситуация, - рассказывал  он. -  Я в это  общежитие
когда заселился, между новичками и старшекурсниками кое-какие стычки были. В
сентябре дело было,  что ли. Ну, я  и пошел к старшекурсникам на разборки от
молодых. Ребята были  из "правых", с палками для кендо приперлись,  какая уж
там, нафиг, разборка? И я сказал :  "Хорошо, если уж мне отвечать, давайте я
сделаю, что вы  скажете. Но  потом разойдемся по-хорошему." Они  мне  :  "Ну
проглоти слизнячка!" Я им : "Ладно, проглочу." И  проглотил. Таких  здоровых
где-то откопали, козлы!
     - И каково это?
     - Каково, блин. Да кто не пробовал эту фигню проглотить, тот не поймет,
каково это.  Как он в глотку проскальзывает, как в желудок потом спускается,
этого  словами не  скажешь.  Холодный,  вкус  от него  потом во  рту мерзкий
остается. Как вспомню,  черт, аж  передергивает. Из  последних сил держался,
чтобы не блевануть. Выблюй его, потом заново глотать бы пришлось.  Так троих
и слопал.
     - А потом?
     - Пошел, ясно, в комнату да воды с солью выпил. А что еще делать?
     - Ну да.
     -  Но после  этого  никто на меня  пикнуть  не мог. Ни  старшекурсники,
никто. Кроме меня-то кто еще сможет трех таких слизняков проглотить?
     - Да никто, - согласно кивнул я.
     Насчет величины члена проверить было несложно. Достаточно  было сходить
вместе с ним в душ.  Инструмент был действительно достойный. Но насчет сотни
любовниц, это было  преувеличение.  Немного подумав,  он  сказал, что где-то
семьдесят  будет.  Сказал,  что  точно  не  помнит,  но  примерно  семьдесят
наберется. Я сказал  ему,  что переспал только  с одной,  он сказал, что это
легко.
     - Пошли вместе в следующий раз. Не бойся, все элементарно.
     Тогда  я ему  не поверил,  но на  практике все оказалось  действительно
элементарно. Настолько элементарно,  что даже не верилось. Мы заходили с ним
в бар  или закусочную на Сибуя или Синдзюку (почти всегда в какие-то заранее
намеченные места), находили девушек, сидящих  вдвоем, и заговаривали  с ними
(мир был переполнен девушками, гуляющими по двое), а потом оставалось только
выпить, пойти в мотель и заняться сексом.
     Язык у него, конечно, подвешен был отлично. Вроде ничего такого важного
он  и  не  говорил,  но стоило  ему заговорить, и  девушки сразу  глупели  и
очаровывались, напивались допьяна, увлеченные беседой с ним, и оказывались с
ним в постели.
     К   тому   же   он   симпатичный,   обходительный,   наблюдательный   и
сообразительный,  и   женщины   от   одного   его   присутствия   испытывают
удовольствие.  И  что  мне  самому  было   удивительно,  я  тоже,  казалось,
становился  привлекательным  от того,  что находился  с ним вместе. Когда  я
говорил что-нибудь  с  его подначки,  девушки  точно  так же очаровывались и
смеялись,  точно  как  когда  слушали  его самого.  Весь  секрет был  в  его
мистическом влиянии. Каждый раз я восхищался его дару.
     В сравнении с этим ораторские способности Кидзуки были детскими играми.
Масштаб  был совершенно  иной. Однако,  будучи под впечатлением  от талантов
Нагасавы,  я  тем не менее сильно тосковал по Кидзуки.  Заново  осознавал я,
каким благородным человеком был Кидзуки. Свои нехитрые таланты он приберегал
специально для нас с Наоко.
     В отличие от него,  Нагасава распространял свои подавлящие чары на всех
вокруг,  точно играя в  какую-то игру. Обычно казалось, что на самом деле он
вовсе не  стремится переспать  с девушкой, сидящей  перед ним.  Для него это
была не более чем просто игра.
     Самому мне не очень по  душе  было спать с девушками, которых я и знать
не   знал.  Конечно,  это  было  удобным   способом  удовлетворения  половых
потребностей, и  вообще приятно было обниматься и  соприкасаться с девушками
телами.
     Неприятно было расставание на следующее утро. Открываешь глаза, а рядом
спит,  посапывая,  незнакомая девчонка, комната  пахнет перегаром,  кровать,
освещение, шторы - все окрашено в вульгарные цвета дешевого мотеля, голова в
тумане от похмелья. Потом девушка просыпается, начинает  собирать по комнате
предметы  нижнего  белья. Натягивая колготки, произносит : "Слышь,  мы вчера
предохранялись? А  то  у  меня критические дни сейчас." Потом перед зеркалом
накрашивается  и наклеивает искусственные ресницы,  бормоча, как у нее болит
голова и как плохо ложится косметика.
     Я от этого был не в  восторге. До утра поэтому оставаться не  хотелось,
но  убалтывать девчонок, думая, как бы успеть к закрытию  дверей общежития к
двенадцати  часам,  было  невозможно  (физически  это  нереально),  так  что
приходилось отпрашиваться заранее на ночь. Тогда  приходилось оставаться там
до утра,  а потом возвращаться в общежитие, чувствуя к самому себе презрение
и разочарование.  Глаза  от  солнца болят  нещадно, во рту  сухо, голова как
чужая.
     Переспав  так с  девчонками  раза  три или четыре,  я поинтересовался у
Нагасавы, не противно ли ему этим заниматься после  семидесяти с лишним  раз
подряд.
     -  То,  что  тебе  это  кажется  противным,  лишь подтверждает,  что ты
нормальный  человек, так  и должно  быть.  От того, что с незнакомыми бабами
спишь,  ничего  ровным  счетом  не приобретаешь. Устаешь,  сам себе противен
становишься. У меня та же ерунда.
     - Чего же ты тогда так стараешься?
     - Трудно объяснить. Читал у Достоевского про казино? Вот то же самое. В
смысле, очень трудно пройти мимо, когда вокруг такие возможности. Понимаешь,
о чем я?
     - Ну, вроде... - неуверенно сказал я.
     -  Кончается день. Девчонки  выходят на улицу, слоняются там-сям, пьют.
Они ищут чего-то, а я им это "что-то"  могу  дать.  Это же  элементарно. Все
равно что воды из-под крана  попить. Таких завалить можно в шесть  секунд, и
сами они только этого и ждут. Это и есть возможность.  Как ты пройдешь мимо,
когда  такие возможности под ногами валяются? У тебя есть способности, и тут
есть где их проявить, а ты молча мимо пройдешь?
     -  С  мной  такого  не  случалось,  так  что  не  знаю  даже.  Не  могу
представить, как это на самом деле, - сказал я, усмехнувшись.
     - С какой-то стороны тебе, в принципе, даже повезло, - сказал Нагасава.
Причиной  того, что Нагасава  жил в общежитии, хотя  семья у  него  была  не
бедная, были его амурные похождения. Его отец четыре года заставлял его жить
в общежитии, опасаясь, что  тот обязательно загуляет с женщинами, если будет
жить в Токио один.
     Нагасаву  это, впрочем,  нисколько  не  смущало.  Он жил  так, как  ему
нравилось,  не  обращая  особого  внимания  на  общежитские  правила.  Когда
появлялоь  желание, он  шел на  "охоту" или домой к  своей подруге,  получив
разрешение переночевать вне общежития. Получить разрешение уйти на ночь было
делом довольно хлопотным, но для него двери всегда были  открыты, а вместе с
ним и мне.
     У Нагасавы была довольно милая  подруга, с которой он встречался еще  с
того времени, когда только поступил в университет. Это была его ровесница по
имени Хацуми, я тоже видел ее пару-тройку раз, и она мне понравилась.
     Она не была ослепительно красива, внешностью обладала непритязательной,
так что можно было вначале удивиться, как это - подруга  Нагасавы и вдруг...
Однако стоило с ней пообщаться, и нельзя было ее не полюбить. Такая это была
девушка.  Спокойная,   рассудительная,   с   чувством   юмора,   понимающая,
одевающаяся всегда стильно и со вкусом.
     Она безумно мне нравилась, и я думал, что, будь у меня такая подруга, я
не стал  бы спать с кем-то на  стороне. Она тоже хорошо  ко мне относилась и
усиленно  предлагала  познакомить  меня   с  подругой  из  ее  клуба,  чтобы
встречаться вчетвером,  но я не хотел повторять старых  ошибок и каждый  раз
под благовидным предлогом ускользал. Хацуми училась в  женском университете,
известном тем,  что  в него поступали  дочери  первостатейных  богачей, и  я
рассудил, что у меня с такими девицами никакого общения выйти не может.
     Она была в курсе того, что  Нагасава развлекается с другими  девушками,
но никогда  ни разу  не  выказала  ему  неудовольствия  поэтому  поводу. Она
искренне его любила, но тем не менее ничего ему не навязывала.
     - Она для меня слишком хороша.
     Так говорил сам Нагасава. Так оно и есть, думал я.
     Зимой  я устроился  подработать  в  маленьком  магазине  грампластинок.
Платили не слишком  много, но работа была  нетяжелая, хорошо  было и то, что
работать надо было только три раза в  неделю в ночь в свою смену.  К тому же
еще и пластинки можно было купить подешевле.
     На Рождество  я купил  Наоко пластинку  Генри  Манцини  с песней  "Dear
Heart", которую  та очень любила.  Своими руками упаковал  и повязал красной
ленточкой.  Наоко подарила мне собственноручно связанные шерстяные перчатки.
На больших пальцах они были чуть коротковатые, но теплые.
     - Извини. У меня плохо получается, - сказала смущенно Наоко, покраснев.
- Да  нормально. Видишь,  подошли, - сказал я, надевая перчатки и  показывая
ей.
     - Можно же в них будет не совать руки в карманы? - сказала она.
     В ту  зиму Наоко не поехала в Кобе. Я тоже со своей работой перед Новым
годом закрутился и в результате остался в Токио. А хоть бы и поехал  в Кобе,
ничего интересного там не предвиделось, да и встречаться там было не с кем.
     Так  как на новогодние праздники столовая  в студгородке  закрылась,  я
питался дома  у Наоко. Вдвоем с  ней мы пожарили  моти (/лепешки из клейкого
риса/) и сварили  с  ними простенький суп (/суп  с моти и овощами  в  Японии
традиционно едят на Новый год/).
     Январь и февраль 1969 года были наполнены событиями.
     В конце января у Штурмовика температура поднялась до сорока, и он слег.
В результате сорвалось мое свидание  с Наоко. Я ценой  больших усилий достал
два пригласительных на концерт, и мы  с  Наоко  договорились  на него пойти.
Оркестр исполнял 4-ю симфонию Брамса,  которую она очень любила, и она очень
этого ждала.
     Однако Штурмовик метался на кровати и выглядел из рук вон плохо, и я не
мог его бросить и уйти. А вместо меня за ним остаться ухаживать было некому.
Я  купил  льда, сделал компресс из нескольких  виниловых пакетов, вложив  их
один в другой, и положил  ему на лоб,  холодным полотенцем вытирал ему  пот,
каждый час измерял температуру и менял на нем рубашки.
     Тем не менее  жар  весь день не  спадал.  Однако на  следующий  день он
вскочил  и,  как  ни в чем  не бывало, начал  делать  зарядку. Я измерил ему
температуру, было 36.2. Я глазам не верил.
     - Ничего  не  понимаю,  сроду никогда  так  не  температурил, -  сказал
Штурмовик таким тоном, будто я был в этом виноват.
     - Но у тебя  же был жар, -  ответил я, злясь. И показал ему два билета,
пропавших благодаря его болезни.
     - Но это же пригласительные, так что все нормально, - сказал Штурмовик.
Я хотел было выкинуть его радио в окно, но тут у меня в голове заломило, и я
заполз обратно в постель и заснул.
     В феврале несколько раз шел снег.
     В конце февраля я подрался из-за какой-то ерунды. Ударил старшекурсника
с  моего этажа, а он ударился головой о стену. Сильной травмы, к счастью, не
получилось,  а Нагасава все хорошо уладил,  но  меня вызвали к  коменданту и
сделали  выговор,  и   после  этого  моя  жизнь  в   общежитии,  естествено,
осложнилась.
     Так  закончился один учебный год и началась весна. Я недобрал баллов по
нескольким предметам. По остальным результаты тоже были не блестящие. Оценки
были все больше "C" да "D", редко "B". Наоко же сдала успешно все предметы и
перешла на второй курс. Незаметно время провернулось еще на один круг.
     В  середине апреля Наоко исполнилось двадцать  лет. Мой день рожденья в
ноябре, так что она меня, получается, была на семь месяцев старше. Почему-то
странное чувство было от того, что  ей уже двадцать. Мне казалось, что ей бы
больше соответствовал возраст между восемнадцатью и девятнадцатью.
     Хорошо  было бы, если бы после восемнадцати исполнялось девятнадцать, а
после  девятнадцати  восемнадцать. Однако ей  почему-то было уже двадцать. А
осенью  исполнится  двадцать  и  мне.  И  только  мертвому   Кидзуки  всегда
оставалось семнадцать.
     В день рождения Наоко шел дождь. Я сразу после занятий купил поблизости
торт и поехал на метро  к ней домой. Я сказал ей, что  раз все-таки двадцать
лет исполнилось,  может, надо бы  это как-то, мол, отметить. Мне показалось,
что на ее  месте я бы так и  подумал. Перспектива встречать  двадцатый  день
рождения в гордом одиночестве казалась явно не блестящей.
     Метро было переполненно,  да  еще и тряслось нещадно.  Поэтому  когда я
добрался  до квариры Наоко, торт напоминал развалины Колизея в  Риме. Однако
когда мы воткнули в него заготовленные двадцать свечей, зажгли их от спички,
задернули шторы и выключили свет, обстановка казалась вполне соответствующей
торжеству.  Наоко открыла бутылку  виски. Мы чуть-чуть выпили и поели торта,
потом поужинали на скорую руку.
     - Как-то все по-дурацки - раз, и уже двадцать лет. Я совсем не готова к
тому, что мне уже двадцать. Такое непонятное ощущение, что меня будто кто-то
сзади подгонял нарочно.
     -  А у меня еще целых  семь  месяцев в запасе, успею подготовиться,  не
спеша, - сказал я, рассмеявшись.
     - Хорошо тебе,  еще только  девятнадцать, -  сказала  она  с завистью в
голосе.
     За ужином я рассказал ей, как Штурмовик купил себе новый свитер. До сих
пор  у  него был  только один  свитер  (оставшийся  еще  со  старшей  школы,
коричневого  цвета),  и  вот,  наконец,  их  стало  два.  Новый  свитер  был
симпатичный,  красного  в  перемежку с  черным цветов, с  вывязанным вручную
изображением оленя, и  сам свитер был вполне стильным, но стоило ему выйти в
нем, как все начинали смеяться. Он, однако, никак не мог  понять, отчего они
смеются.
     -  Ватанабэ, у  меня что-то н-не так? На лице ничего нет? - спросил он,
подсев ко мне в столовой.
     -  Нет там ничего, все  так.  Классный,  кстати, свитер, - сказал  я, с
трудом сдерживаясьот смеха.
     - Спасибо, - расплылся Штурмовик в счастливой улыбке.
     Наоко рада была услышать о нем.
     - Хочу с ним встретиться, хоть разочек.
     - Нельзя, ты над ним смеяться будешь.
     - Что, думаешь, обязательно буду смеяться?
     - Да хоть на что спорим. Я его каждый день вижу, и то иногда удержаться
не могу.
     Поужинав,  мы  вдвоем прибрали посуду, уселись на полу комнаты и допили
виски. Пока я допил из своего стакана, она успела себе долить.
     В тот день она на  редкость много говорила. Про детство, про школу, про
семью.  Расказы все были  длинными и детальными, точно картины-миниатюры.  Я
восхищался ее памяти, слушая эти истории.
     Но в то же время я постепенно уловил нечто, скрытое в ее повествовании.
Что-то  странное. Что-то  ненатуральное.  Все  истории  были  правильными  и
стройными, но их взаимосвязанность настораживала. История "А" превращалась в
историю  "Б",  вплетенную  в  какой-то  уголок  истории "А",  потом  она  же
превращалась  в историю  "В", содержащуюся  внутри  истории  "Б",  и  так до
бесконечности. Конца не предвиделось.
     Я  сперва какое-то время ей поддакивал, потом  и это перестал делать. Я
ставил  пластинки,  а когда  они заканчивались, поднимал  иглу и  менял  их.
Прослушав  все,  ставил  по  новому  кругу.  Было  их  всего-то  шесть, цикл
начинался  с  битловского  "Клуба  одиноких  сердец   Сержанта   Пеппера"  и
заканчивался "Вальсом для дебби" Билла Эванса.
     За окном без конца шел дождь. Медленно  текло  время,  Наоко продолжала
одна говорить.
     Неестественность  рассказов Наоко была  в том, что она расказывала их с
каким-то  напряжением,  словно чего-то  не  договаривая. К этому относились,
конечно, вещи, касающиеся Кидзуки,  но я чувствовал, что это не все,  о  чем
она избегает говорить.
     Были  какие-то  вещи, о которых она не хотела говорить, но зато болтала
без конца о каких-то совершенно маловажных и незначительных обстоятельствах.
Я  впервые видел, чтобы  она так  увлеченно о чем-то говорила, и не мешал ей
выговориться.
     Однако когда на часах стало одиннадцать, я  всерьез  забеспокоился. Она
болтала без перерыва уже больше четырех часов. Я беспокоился о том, успею ли
на последний поезд метро, да и к закрытию дверей в общежитии. Улучив момент,
я прервал ее рассказ.
     -  Пойду я потихоньку.  А то  на метро не успею, -  сказал я,  глядя на
часы.
     Но ее уши будто и не услышали моих слов. Или услышали, но смысл  до нее
не дошел. Она замолчала на секунду, но тут же продолжила свой рассказ.
     Я махнул на все рукой, сел поудобней и  стал опустошать  вторую бутылку
виски. В  такой ситуации казалось правильным позволить  ей говорить, сколько
хочется. Метро, вход в общежитие - будь что будет, решил я.
     Наоко, однако, продолжала говорить недолго. Когда я очнулся от каких-то
своих мыслей, она  уже замолчала. Конец  ее рассказа  повис в воздухе, точно
оторвался. Если быть точным, ее рассказ не закончился. Он резко  оборвался в
каком-то месте. Она пыталась его как-то продолжить, но от него уже ничего не
осталось. Что-то повредилось.
     Мне показалось, что  повредилось оно, возможно, по моей вине. Возможно,
мои слова наконец долетели до ее ушей, спустя какое-то время до нее дошел их
смысл, и источник той энергии, которая заставляла ее говорить, повредился.
     Наоко  пустым взглядом смотрела  мне в глаза, приоткрыв рот.  Она  была
похожа на машину,  которую во время работы отключили от сети.  Глаза ее были
мутными, точно покрылись непрозрачной пленкой.
     - Извини, что не дал договорить. Просто поздно уже, и...
     Слеза вытекла из ее глаз, прокатилась по щеке, оставив мокрый след, и с
громким  звуком упала на конверт  пластинки.  После  первой слезы  следующие
полились  безудержно.  Она  плакала, уперевшись руками  в пол и наклонившись
вперед,  точно  ее  тошнило.  Я  впервые  видел,  чтобы  кто-то  плакал  так
безутешно.
     Я тихо протянул руки и положил ей  на  плечи.  Ее  плечи мелко трялись,
точно по ним  пробегали крошечные волны. Я почти бессознательно привлек ее к
себе.
     Она  беззвучно  плакала  у  меня  в  руках,  мелко дрожа.  Моя  рубашка
увлажнилась  от  ее слез и  горячего дыхания,  а потом слегка  намокла.  Все
десять ее пальцев теребили верх моей спины, точно что-то пытались нащупать.
     Я  левой рукой погладил ее прямые податливые  волосы. Я долго ждал так,
когда она прекратит плакать. Но она не переставала.
     Этой ночью  я переспал с ней. Не знаю, правильно это было или нет. Даже
сейчас, спустя почти двадцать лет, все  равно не знаю. И думаю, что не узнаю
никогда.
     Но тогда ничего другого не  оставалось. Эмоции рвались из нее наружу  и
приводили ее в смятение, и я хотел, чтобы эти эмоции утихли.
     Я погасил свет, медленно  и осторожно снял с нее одежду и разделся сам.
И обнял ее. Ночь была теплая и дождливая,  и нам было не  холодно, хоть мы и
были обнажены.
     Ничего не говоря, мы с Наоко гладили друг друга в темноте. Я прильнул к
ее губам и двумя руками нежно сжал ее груди. Она сжала рукой мой отвердевший
член. Внизу у нее было влажно и горячо и звало меня.
     Но  когда я вошел  в нее, это причинило ей  сильную  боль.  Я  спросил,
первый ли это у нее раз, Наоко кивнула. Я был слегка ошарашен. Я ведь всегда
считал, что  Наоко спала  с Кидзуки. Я ввел  свой член глубоко в нее и долго
лежал так  в  обнимку  с ней,  не  двигаясь.  Когда  ей  стало легче, я стал
осторожно  двигаться и  спустя долгое время кончил. В конце она  обняла меня
крепко-крепко  и  застонала. Это  был  самый  страстный  стон, какой  издает
женщина, когда кончает, из всех, что я до этого слышал.
     Когда все закончилось, я спросил ее, почему она не спала с Кидзуки.  Не
надо  было ее об  этом спрашивать, она  отняла  руки  от  моего тела и опять
начала беззвучно плакать. Я вытащил из шкафа в  стене одеяло и уложил  ее. А
сам закурил, глядя на льющий без конца апрельский дождь.
     Утром погода прояснилась. Наоко спала  спиной ко  мне. Может, она так и
не  заснула вовсе.  Спала она или нет,  но губы ее забыли все слова,  а тело
было неподвижно, точно  окаменело. Я несколько раз пытался с ней заговорить,
но  она  не  отвечала и  не  шевелилась.  Какое-то  время я  смотрел  на  ее
обнаженное, как и вся она, плечо, потом сдался и решил вставать.
     На полу комнаты валялись со вчерашнего дня конверты пластинок, стаканы,
бутылки из-под виски, пепельницы.  На столике стояли остатки помятого торта,
примерно  половина. Было  такое чувство, точно время  там  остановилось и не
двигалось. Я прибрал все с пола и опрокинул в себя пару стаканов воды из-под
крана.
     На письменном  столе  лежали словарь  и  таблица спряжения  французских
глаголов. На стене перед  столом висел  календарь. Календарь был чистый.  Ни
особых надписей, ни пометок на нем не было.
     Я подобрал валявшуюся на полу одежду и оделся. Рубашка на груди все еще
была прохладной и влажной. Поднеся ее поближе к  лицу, я почувствовал  запах
Наоко. Я взял  лист бумаги  с  ее  стола  и  написал, что  хотел бы спокойно
поговорить с ней, когда она успокоится, поэтому прошу позвонить мне на днях,
поздравляю  с днем рожденья. Потом еще  разок взглянул на ее плечо, вышел из
квариры и тихонько закрыл за собой дверь.
     Прошла  неделя, но звонка  все  не  было.  Телефон в квартире  Наоко не
отвечал,  поэтому в  воскресенье я с  утра поехал к ней на Кокубундзи. Но ее
там не было, даже табличка  с двери  исчезла. На  окнах были наглухо закрыты
даже наружные ставни. Я спросил  управляющего, тот ответил,  что она уже три
дня как переехала. "Куда? Даже не знаю", сказал управляющий.
     Я вернулся в общежитие  и написал длинное  письмо  ей  домой  в Кобе. Я
подумал,  что,  куда  бы она  не  переехала, это  письмо к  ней  обязательно
попадет.
     Я откровенно написал ей о  своих чувствах.  О  том,  что  я многого еще
толком не понимаю,  искренне стараюсь  понять,  но  для этого должно  пройти
время. И что сам  я не  представляю, где я окажусь, когда это время пройдет.
Поэтому  обещать я Наоко ничего не могу, требовать от нее чего-то тоже права
не имею. Во-первых, знаем мы друг о друге  слишком мало. Но если Наоко  даст
мне время, мы можем друг о друге узнать побольше. Как бы там ни было, хочу с
Наоко встретиться еще разок и спокойно  поговорить. С тех  пор, как не стало
Кидзуки,  мне некому стало откровенно рассказать, что у меня на душе, думаю,
что  то же самое произошло и  с Наоко.  Я думаю, не  нуждались  ли мы друг в
друге  больше,  чем нам  самим казалось?  Вот почему пришлось  нам проделать
длинный окольный путь, а в каком-то смысле даже  заблудиться. Вероятно,  мне
не следовало  так жить. Но  разве  был у  меня другой выход?  Ту близость  и
теплоту, что испытал я по отношению к  Наоко, я не испытывал до того  еще ни
разу. Жду ответа. Какой бы  ни был ответ, непременно жду  - такое содержание
было у письма, которое я написал ей.
     Но ответ не пришел.
     Из  тела  моего  что-то выпало, ничто не стало взамен,  осталась на его
месте одна лишь пустота. Из-за этого тело было неестественно  легким,  звуки
лишь пропадали в пустоте.
     В  будни я на порядок прилежнее,  чем  прежде,  ходил  в  университет и
слушал  лекции.  Лекции  были скучными,  с  одногруппниками  я  ни о  чем не
разговаривал, а больше заняться было нечем. Я садился один на самый передний
ряд  и слушал лекции, ни с  кем не  говоря.  Ел я в  одиночку,  курить решил
бросить.
     В конце мая началась студенческая  забастовка. Они орали что-то  насчет
"разгромить университет". Что ж, думал  я,  громите, раз надо. Разнесите  на
кусочки и растопчите в пыль. Я и глазом не моргну. Мне от этого только легче
станет,  а  дальше сам как-нибудь  постараюсь. А  будет помощь нужна, могу и
подсобить. Давайте же, уничтожьте его.
     Университет закрылся, лекции  прекратились,  и  я стал подрабатывать  в
трансагенстве.  Работа  была тяжелее, чем я ожидал, и  поначалу тело  болело
так, что  утром тяжело было вставать, но оплата зато была  хорошей, а будучи
занятым работой, можно было не прислушиваться к пустоте в теле.
     Пять дней в  неделю я  работал днем в трансагенстве, а  три дня ночью в
магазине грампластинок. А когда я ночью не  работал, читал в комнате  книги,
попивая виски. Штурмовик спиртного в рот не брал и потому к запаху был очень
чувствителен. Когда  я пил виски, лежа на кровати, он  сказал мне, что из-за
скверного запаха невозможно учиться, и не мог бы я пить в другом месте.
     - Сам туда иди, - сказал я.
     - Не,  ну в общаге  же пить нельзя,  п-п-правила же есть, - выдвинул он
довод.
     - Сам иди, - повторил я в ответ.
     Он больше ничего не говорил,  но я почувствовал укол совести,  пошел на
крышу и допил виски один.
     В июне  я написал Наоко  еще  одно письмо и опять  отправил его  по  ее
адресу в Кобе.  Содержание было примерно то же, что и у предыдущего. В конце
письма я приписал, что ждать ответа тяжело, и мне хотелось бы хотя бы знать,
обидел ли я Наоко или нет.
     Опустив письмо в почтовый ящик, я почувствовал, как пустота в моем теле
словно бы увеличилась еще больше.
     В июне  я  пару  раз ходил в город с Нагасавой и спал с девчонками. Оба
раза все было элементарно. Одна из них, когда мы пришли в мотель и я стал ее
раздевать на кровати,  начала отчаянно  сопротивляться,  но  когда  мне  это
надоело,  и я  начал читать книгу, лежа на кровати,  через  некоторое  время
полезла ко мне сама. Другая после того, как мы позанимались сексом, захотела
все обо мне узнать.
     Спрашивала меня, сколько у  меня женщин было, откуда я, в каком универе
учусь, какую музыку  слушаю, читал ли когда-нибудь книги Дадзаи Осаму,  куда
бы  хотел съездить за  границу, не думаю ли, что у меня соски крупнее, чем у
других, короче, все подряд.
     Я отвечал  ей, как мог, потом заснул. А когда  проснулся, она  сказала,
что хочет со  мной позавтракать вместе. Я вместе с  ней пошел  в кафе и съел
невкусный тост  с невкусным яйцом  и выпил  невкусный кофе,  которые  были в
утреннем меню.
     Все это время она мне задавала вопросы. Кем работает отец, как учился в
школе, когда  день рожденья, пробовал ли есть лягушек. У  меня начала болеть
голова, и после завтрака я сказал, что мне пора потихоньку на работу.
     - Ну че, может, встретимся еще? - настаивала она, неудовлетворенная.
     - Жизнь большая, как-нибудь еще встретимся, - ответил я и ушел.
     А оставшись один, задумался над опостылевшим уже вопросом : "Да чем это
я  вообще занимаюсь?" Подумалось, что сейчас не время для таких развлечений.
Но  и  не делать этого  я не  мог. Тело мое  изголодалось и жаждало женщины.
Находясь вместе с этими девицами, я все равно не мог без конца не вспоминать
Наоко.
     Я вспоминал обнаженное тело Наоко, смутно белеющее в темноте, ее вздох,
звук дождя. И чем больше  я это вспоминал, тем сильнее чувствовался голод  в
моем теле. Я  один залезал на крышу, пил виски  и  думал,  куда  же мне надо
идти.
     В начале июля от Наоко пришло письмо. Письмо было недлинное.
     "Извини, что ответ пишу  поздно.  Но  постарайся понять. Много  времени
ушло, пока  смогла что-то  написать.  Да и  это письмо  переписываю  уже раз
десятый. Для меня письма писать - это каторга.
     Напишу сразу о самом главном.  Решила взять  академический на  год, так
как  по-другому  тогда не могла. Написала "тогда", хотя думаю,  что  вряд ли
вернусь  в  университет  вообще.  Академка  ведь  нужна  всегда  только  для
формальности.
     Может быть,  тебя мои слова удивили,  но  я  об этом думала  уже давно.
Несколько  раз  решала рассказать об этом, но никак  не могла себя заставить
все начать говорить. Боялась говорить об этом.
     Не  думай о  пустом. Если что-то случается или, наоборот, не случается,
мне кажется, что  в конечном итоге  оно  все  предопределено заранее.  Может
быть, тебя заденут эти слова. Тогда прости меня.
     Я хочу  тебе сказать, чтобы ты  не считал  себя  виноватым  из-за меня.
Поверь, это  все  только на  моей совести.  Весь  этот  год  с  небольшим  я
откладывала это на потом, думаю, что и тебе этим доставила немало мучений. И
это, наверное, мой предел.
     Съехав с квариры на Кокубундзи, я  вернулась домой в  Кобе и  некоторое
время  ходила на лечение в больницу. Доктор сказал, что в Киото в горах есть
подходящая  лечебница для  меня, и я  думаю ненадолго поехать  туда. Это  не
больница в полном смысле слова, но оздоровительное учреждение  гораздо более
свободного типа.
     Подробности напишу  при случае в  следующий раз. Сейчас пока еще тяжело
писать. Сейчас мне крайне необходимо  успокоить нервы в  каком-нибудь тихом,
изолированном от внешнего мира месте.
     Я со  своей  стороны благодарна  тебе за то, что ты в  течение года был
рядом  со  мной. Можешь  в это поверить. Ты ничем меня не обидел. Это я сама
себя обидела. Я так считаю.
     Сейчас я пока  не  готова встретиться  с тобой. Не имею в виду,  что не
хочу с тобой встречаться, а еще не готова. Если пойму, что уже готова, сразу
тебе напишу. думаю, что  тогда мы сможем получше узнать  друг друга. Как  ты
сам сказал, нам друг о друге еще надо узнать побольше. До свиданья."
     Несколько  сот раз я перечитывал это письмо заново. И каждый раз, когда
я его перечитывал, нестерпимая тоска охватывала меня. Совсем такая же тоска,
как тогда, когда Наоко смотрела, не отрываясь, мне в глаза.
     Это щемящее  чувство я не мог никуда  ни унести, ни спрятать. Оно  было
точно ветер, обдувающий мое тело, не имеющий ни формы,  ни  веса. Я  даже не
мог задержать  его на своем  теле.  Образы  проплывали  передо мной.  Слова,
которые они мне говорили, совершенно не были слышны моему уху.
     Субботние вечера  я,  как и прежде,  проводил,  сидя в  кресле в лобби.
Телефонного звонка я не  ожидал, но  больше заняться  было  нечем. Я  всегда
включал по телевизору прямой репортаж с бейбольного матча  и  делал вид, что
смотрю.  Я  делил  обширное  пространство,  разделяющее  меня  и  телевизор,
пополам,  эту половинку тоже делил пополам.  Так я делил  и делил без конца,
пока в конце концов не получался участочек, уместившийся бы у меня в руке. В
десять часов я выключал телевизор и возвращался к  себе в комнату. И ложился
спать.
     Во второй половине месяца Штурмовик подарил мне светлячка.
     Светлячок сидел в банке из-под растворимого кофе. В банке  было немного
листьев и  воды,  а  в  крышке  было пробито несколько маленьких дырочек для
воздуха. Было еще светло, и выглядел он как простой речной жук, но Штурмовик
утверждал, что это настоящий светлячок.
     Он сказал, что  в  светлячках разбирается  хорошо, а у меня не  было ни
причин, ни оснований в это не верить.  Ну, светлячок. Был светлячок какой-то
как  будто  сонный, и хоть  и  пытался  все  время взобраться  по  скользкой
стеклянной стенке, но каждый раз поскальзывался и падал вниз.
     - На территории нашел.
     - Здесь, на территории? - спросил я, изумленный.
     -  А  что,  тут  поблизости  в  гостиницах  ведь,  как  лето наступает,
светлячков  выпускают, чтобы  клиентов  привлечь.  Вот  его  оттуда  сюда  и
занесло,  - сказал он, даже  не оглядываясь, запихивая одежду  и конспекты в
черный чемодан.
     Вот уже несколько недель, как наступили летние каникулы, и  в общежитии
остались  только  немногие  вроде нас.  Меня  в  Кобе особо не  тянуло, и  я
продолжал  работать, а  у  него была практика.  Впрочем, после  практики  он
собирался ехать домой. Дом Штурмовика был в Яманаси.
     - Его, это самое,  девушкам дарить хорошо.  Обязательно  понравится,  -
сказал он.
     - Спасибо, - сказал я.
     День закончился, и своей опустошенностью общежитие напоминало брошенный
замок.  Спустился  флаг, и в  окнах столовой  погас  свет.  Из-за того,  что
студентов стало мало, в столовой включали только половину ламп. Всед за этим
неназойливо распространился вечерний запах. Запах сливочного пюре.
     Я взял банку из-под растворимого кофе и поднялся на  крышу. На крыше не
было  ни души. Лишь чья-то рубашка, которую  хозяин забыл  снять,  висела на
бельевой веревке, трепыхаясь на закатном ветру, как какая-то пустая шелуха.
     По лестнице  в  углу крыши я  взобрался на водонапорную вышку.  Круглый
распределительный бак,  вобравший  в  себя  тепло за день, до  сих  пор  был
теплым. Когда  я присел на тесном  пятачке, прислонившись  к  перилам, перед
глазами у меня повисла белая слегка ущербная луна.
     Справа   виднелись   огни  Синдзюку,  слева  -  огни  Икебукуро.   Огни
автомобильных фар перетекали из улицы в улицу, сливаясь  в сплошные  потоки.
Над  улицами витал, точно облако,  бархатистый гул,  образованный из слияния
звуков самого разного происхождения.
     На дне банки тускло светился светлячок.  Но свечение  его  было слишком
тусклым. Последний раз  до  этого  я видел  светлячка очень  давно, и в моих
воспоминаниях светлячки  светились в  летней ночи куда  ярче  и  ясней. Я  и
знал-то о  светлячках до сих пор только  то, что они испускают  такой  яркий
пламенный свет.
     Я подумал, что светлячок,  возможно, ослаб  и  умирает. Я несколько раз
встряхнул банку, ухватив ее за горлышко. Светлячок на миг  взлетел, стукаясь
о стенки банки. Но свечение оставалось таким же тусклым.
     Я  попробовал вспомить,  когда же я видел светлячка в последний раз.  И
где это было?.. Я помнил эту картину. Но ни места, ни  времени  вспомнить не
мог.
     В темноте ночи слышался  звук  текущей воды. Тут был и старый кирпичный
шлюз. Такой, с ручкой, которую надо крутить, чтобы открыть или закрыть шлюз.
Речка была небольшая. Маленькая речка, вся укрытая прибрежными водорослями.
     Вокруг  было  темно, хоть  глаз  выколи, и  стоило  погасить  карманный
фонарик, и у себя под ногами ничего нельзя было разглядеть. А над запрудой у
шлюза летало  несколько сотен светлячков. Их мерцающее свечение отражалось в
воде, точно полыхающие языки пламени.
     Я  закрыл глаза  и  ненадолго погрузился  в темноту этого воспоминания.
Отчетливо слышалось дуновение ветра. Ветер был не такой сильный, но пробегая
по  моему  телу,  оставлял  на  нем явственный след.  Когда  я открыл глаза,
темнота летней ночи чуть сгустилась.
     Я открыл крышку банки, вытащил оттуда  светлячка и посадил  его на край
водонапорной  вышки, выступающий сантиметра  на  три. Светлячок,  похоже, не
понимал своего положения. Он  обошел,  запинаясь,  вокруг  болта, потоптался
лапками по  ворсистым, как пластырь для  опухолей,  пятнам краски. Некоторое
время он полз вправо,  потом  вернулся налево, точно понял, что ему не туда.
Потом какое-то время сидел  неподвижно,  взобравшись  на  головку болта.  Он
совсем не шевелился, точно испустил дух.
     Я  наблюдал за  светлячком, прислонившись  к перилам.  И я, и светлячок
долго сидели  на  месте, не  шевелясь.  Ветер обдувал нас. В темноте шуршали
друг о друга бесчисленные листья вяза.
     Я долго-долго ждал.
     Взлетел  светлячок  спустя  много  времени.  Он раскрыл  крылья,  точно
внезапно вспомнив  что-то, и в следующий момент уже перелетел через перила и
поплыл  во мраке ночи. Полоска его свечения некоторое время висела на месте,
точно наблюдая, как ее подхватывает ветер, а затем улетела на восток.
     И  после  того,  как  светлячок  скрылся  из  вида,  след  его  огонька
долго-долго  оставался во  мне. Этот слабенький  неяркий  огонек  метался  и
метался  во  мраке  под закрытыми веками моих глаз,  точно чья-то потерянная
душа.
     Я  несколько раз протягивал  руку вглубь этого мрака. Мои  пальцы ни на
что  не натыкались.  Этот  крошечный  огонек  постоянно  был  на  расстоянии
протянутой руки от меня.
 
 

Глава 4. Нежный теплый поцелуй

 
 
     Во  время  летних  каникул  в  университете  потребовали  вмешательства
военизированных  частей,  и  военные разрушили баррикады  и  арестовали всех
оборонявших их студентов.
     Из ряда вон выходящим событием это назвать  было нельзя, так  как такая
же ситуация была во всех вузах. Не то что разгрома, но и никаких изменений с
университетом  не произошло. В университет были вложены огромные капиталы, и
с какой бы  стати было  университету-тяжеловесу покорно дать себя разгромить
из-за того, что студенты, видите ли, устроили беспорядки?
     да и у тех, кто окружил университет баррикадами, громить университет на
самом деле в мыслях не было. Они всего лишь желали  изменить расстановку сил
в  университетской  структуре, а мне лично было  безразлично,  в  чьих руках
руководство. Поэтому  огорчаться  из-за поражения студенческой забастовки  у
меня причин не было.
     В  сентябре  я  шел  в  университет  думая,  что  найду  развалины,  но
университет  был цел  и невредим. И  книги  в библиотеке стояли на местах, и
здание   студотдела   было   нетронуто.  Чем  они   тут  вообще  занимались,
презрительно подумал я.
     Студенческая  забастовка  была свернута, и  первыми, кто вышел на вновь
начавшиеся под прикрытием военизированных  частей лекции,  были  зачинщики и
руководители  забастовки. Как ни в чем не бывало, они являлись в  аудитории,
слушали лекции и  отвечали на  вопросы, когда их спрашивали. Это было весьма
странно. Ведь решение о  начале забастовки оставалось  в силе,  и никто о ее
прекращении не объявлял.
     Просто  университет  привлек военных и разрушил баррикады, а забастовка
по идее продолжалась. Разве не они выступали громче  всех, когда  выносилось
решение  о  забастовке,  и  разве  не  они  бранили  и  порицали  студентов,
выступавших  против забастовки (или выражающих сомнение)? Я подошел  к ним и
спросил,  почему  они не продолжают  забастовку, а ходят на лекции.  Они  не
смогли ответить. Им нечего было  сказать в ответ. И это  те, кто кричал, что
разгромит университет, думал я, и презрение мое не знало  границ. Эти жалкие
людишки то грозно выступали, то жалко прятались, смотря откуда дул ветер.
     Ты  видишь, Кидзуки, какой это дурацкий мир, думал я. Вот такие людишки
прилежно набирают баллы в университетах и строят жалкое общество.
     Я решил какое-то время  ходить  на  лекции, но  не  отвечать  во  время
проверки посещаемости, когда называют мое имя. Я понимал, что толку от этого
все  равно нет,  но  иначе  мне становилось так противно, что  сил  не  было
терпеть.
     Из-за  этого я, однако, еще более изолировался  от остальной группы. От
того,  что  я  молчал,   когда  называли  мое  имя,  в  аудитории  атмосфера
становилась натянутой и неловкой. Никто со мной не заговаривал,  я тем более
не заговаривал ни с кем.
     На  второй  неделе  сентября  я пришел  к выводу,  что  университетское
образование - полная бессмыслица. И я решил  считать обучение в университете
тренировкой  на выносливость. Все равно,  брось я сейчас университет и начни
самостоятельную  жизнь, заняться мне особо было нечем. Поэтому я каждый день
посещал лекции, вел конспекты, а в свободное время шел  в библиотеку  читать
книги или изучать материалы занятий.
     ( Наступила вторая неделя сентября, а Штурмовик все не возвращался. Это
было не просто странно, а все  равно как  если  бы небо с землей  поменялись
местами. Не  могло  такого  быть,  чтобы  в  университет начались занятия, а
Штурмовик их пропускал.
     Его стол, радио - все покрылось слоем пыли. На полке стояли пластиковый
стакан  с  зубной щеткой, банка для чая, аэрозоль от насекомых... Все было в
сохранности на местах.
     Пока Штурмовика  не было,  я  делал уборку в комнате. За прожитый год я
привык  к  чистоте  в  комнате,  и  в  отсутствие  Штурмовика мне ничего  не
оставалось, как поддерживать чистоту самому.
     Каждый день я подметал пол в  комнате, раз в  четыре дня протирал окно,
раз  в  неделю выносил одеяло  на просушку. Я ожидал, что Штурмовик похвалит
меня,  когда вернется :  "Ну  даешь,  Ватанабэ!  Как это  ты  так?  Вот  это
чистота."
     Но он не вернулся. Как-то раз я вернулся с занятий, и обнаружил, что не
только он не вернулся, но и вещи его все исчезли. даже табличка с его именем
исчезла  с двери, осталась только моя. Я пошел к коменданту и спросил, что с
ним случилось.
     "Выехал он  из общежития, - коротко ответил комендант.  - Поживешь пока
один."
     Я  спросил,  что вообще  произошло,  но комендант ничего мне  больше не
сказал.  Это  был   примитивного   типа  человек,   получавший  безграничное
удовольствие от того, что  заведовал  делами  единолично,  и  посторонним он
ничего не докладывал.
     На стене какое-то время висела фотография снежных гор,  но потом я снял
и ее и взамен повесил фото джима Моррисона и Майлза дэйвиса, так что комната
немного стала похожа на мою собственную.
     На заработанные деньги я  купил маленький проигрыватель.  По  ночам я в
одиночку пил и  слушал  пластинки. Иногда вспоминался  Штурмовик, но  тем не
менее одному жить было приятно.
     ( В  понедельник в десять часов была  лекция по "Истории  драмы II"  об
Эврипиде, и  закончилась  она  в пол-двенадцатого.  После  лекции  я пошел в
маленький  ресторан  в десяти  минутах ходьбы от университета и съел омлет с
салатом.
     Ресторан  этот,  удаленный  от  богатых  кварталов,  был  подороже, чем
студенческая столовая,  внутри было  тихо и спокойно, и можно было  заказать
довольно  вкусный  омлет. Обслуги  было  три  человека, угрюмая  супружеская
парочка   и  подрабатывающая  там  девушка.  Когда  я  присел  один  у  окна
перекусить, вошла  стайка  студентов. Были они  ярко одеты,  и было  их двое
юношей  и две девушки. Они сели за столик у входа и долго разглядывали меню,
изучая содержание,  а потом  один  из них  суммировал  заказы и  сообщил  их
девушке-работнице.
     Тут  я заметил, что одна  студентка  то  и  дело украдкой смотрит в мою
сторону. Это была девушка с очень короткой  стрижкой в темных солнцезащитных
очках, одетая в белое хлопчатобумажное платье.  Мне ее лицо было  совершенно
незнакомо, и я спокойно  продолжал трапезу, как вдруг она  встала с места  и
подошла  ко мне.  Она  оперлась одной рукой о край стола  и назвала  меня по
имени.
     - Ватанабэ, да?
     Я поднял глаза и  еще раз вгляделся в ее лицо. Но сколько я ни смотрел,
лицо ее мне было незнакомо. Внешность ее бросалась в глаза, и девушку такого
типа я бы обязательно узнал,  если бы видел где-то ранее. да и не так  много
кто в университете знал мое имя.
     - Можно присеть на минуту? Или ты тут ждешь кого-то?
     Я в растерянности помотал головой.
     - да нет, садись.
     Она  со скрипом отодвинула стул и села напротив  меня, взглянула сквозь
очки на меня, потом перевела взгляд на мою тарелку.
     - Выглядит вкусно.
     - да, вкусно. Омлет с грибами и салат с горошком.
     - Ух ты,  в следующий раз надо  будет попробовать. Сегодня  уже  другое
заказала, - сказала она.
     - А что заказала?
     - Запеканку с макаронами.
     - Запеканка с макаронами тоже ничего.  А мы  встречались где-то? что-то
никак не припомню...
     - Эврипид, - коротко ответила она.
     - Электра.  "О нет, и боги не слушают слова несчастного", только что же
лекция закончилась.
     Я  взглянул ей  в  лицо.  Она сняла  очки,  и  я,  наконец,  ее  узнал.
Первокурсница, я видел ее на занятиях по "Истории драмы II". Просто прическа
была совсем другая, так что сразу не смог узнать.
     - Так  у тебя  же  до летних каникул волосы длинные были, вот досюда. -
сказал я, показав рукой сантиметров на десять ниже.
     - Ну да,  летом  химию сделала.  Но  очень уж безобразно  получилось. Я
вообще думала, умру.  Будто водоросли к волосам налипли, как  у утопленницы.
думала умру, мучалась-мучалась, потом постриглась коротко. Но  ничего,  зато
не мешают.
     Говоря  это, она приглаживала короткие,  сантиметра по четыре или пять,
волосы. Потом посмотрела на меня и улыбнулась.
     -  да  совсем неплохо получилось,  - сказал я, поедая  омлет.  - Ну-ка,
голову поверни.
     Она повернула голову вбок и замерла так секунд на пять.
     -  Ух ты,  по-моему, здорово идет!  Явно форма у головы  красивая,  уши
симпатичные.
     - да,  я тоже так  думаю. Постриглась, а потом смотрю, вроде ничего. Но
мальчишки никто  так не говорят. То говорят, на первоклассницу похожа, то из
концлагеря сбежала.  Почему  мальчишкам  только  длинные  волосы  у  девочек
нравятся? Фашисты  настоящие.  Противно  аж.  Почему мальчишки считают,  что
девочки с длинными волосами обязательно утонченные, отзывчивые, женственные?
да я вреднющих девочек с длинными волосами человек двести пятьдесят знаю.
     - А мне твоя прическа нравится, - сказал я.
     На самом  деле это не  было ложью. С длинным волосом, как я припоминал,
она была совершенно заурядной симпатичной девушкой. Но та, что сидела передо
мной сейчас, источала свежую жизненную энергию, точно только что появившийся
на свет весной детеныш какого-то животного.
     Глаза ее  весело  бегают, смеются, сердятся,  возмущаются,  размышляют,
точно отдельные живые существа.  Я  так давно не видел  такого одушевленного
лица, что какое-то время восхищенно его разглядывал.
     - Ты правда так считаешь?
     Я кивнул, поедая салат. Она опять надела свои  очки и посмотрела сквозь
них в мое лицо.
     - Слышь, а ты не врешь?
     - Нет, я вообще стараюсь быть честным.
     - Хм, - хмыкнула она.
     - А зачем очки такие темные носишь?
     - да волосы как обрезала, чего-то не  хватает. Какая-то незащищенность,
будто голой в толпу людей попала, вот и ношу очки.
     -  да?  - сказал я. И доел остатки омлета. Она с неподдельным интересом
наблюдала, как я ем.
     - Тебе туда не надо? - сказал я, показывая на ее компанию.
     - да  успеется.  Как  еду принесут, пойду. Неважно.  Я тебе  есть-то не
мешаю?
     - да какое там, я уже, тем более, все съел, - сказал я.
     Поскольку  за свой столик уходить она  не  собиралась,  я заказал кофе.
Хозяйка унесла тарелки и взамен оставила сахар и сливки.
     - А почему ты не отозвался на лекции,  когда отмечали? Ты же  Ватанабэ?
Ватанабэ Тору, правильно?
     - да, правильно.
     - Так почему ты не отозвался?
     - да настроения сегодня не было.
     Она опять сняла свои  очки, положила  их  на стол и уставилась на меня,
точно на клетку с диковинным животным.
     -  Настроения  сегодня  не  было,  -   повторила  она.  -  Знаешь,   ты
разговариваешь,  прямо как  Гемфри Богарт (Humphrey  Bogart).  Насмешливо, с
достоинством.
     - Ну ты скажешь тоже. Я человек простой. Каких много.
     Хозяйка принесла кофе и поставила передо мной. Я потихоньку пил его, не
кладя ни сахар, ни сливки.
     - Во, ни сахар, ни сливки не кладешь?
     -  да  я  просто сладкое не люблю...  А  ты  что  подумала? - терпеливо
объяснял я ей.
     - А где так загорел?
     - В  походы  ходил, недели по две на ногах.  Туда-сюда.  С  рюкзаком  и
спальником. Вот и загорел.
     - А куда ходил?
     - В Канадзаве обошел весь полуостров Ното. до Ниигаты ходил.
     - Один?
     - Ну да... Кое-где, бывало, правда, кто-то пристраивался вместе.
     - А  романов не  было?  Познакомился,  там, с  девушкой  где-нибудь  по
дороге, и все такое.
     - Роман? - удивился я. - Слушай, ты что, вообще не соображаешь, что ли?
Какие романы, когда ходишь с одним спальным мешком, борода вот такая?
     - И всегда так один в походы и ходишь?
     - Ну да.
     -  Любишь  быть  один?  -  сказала  она,  подперев  рукой  подбородок.-
Путешествовать в одиночку, есть в одиночку, на лекциях сидеть в одиночку.
     -  Один быть никто не любит. Просто насильно никого с собой общаться не
заставляю. От этого одни разочарования.
     Она прикусила дужку очков и низким голосом произнесла :
     - "Никто не любит одиночества. Просто я не люблю разочарований." Будешь
мемуары писать, так и напиши. - сказала она.
     - Спасибо.
     - Зеленый цвет тебе нравится?
     - Это ты к чему?
     - Потому что на тебе водолазка зеленая.
     - Не так чтобы люблю. Какая разница, какой цвет?
     - Не так чтобы люблю. Какая разница,  какой цвет?  -  повторила  она за
мной вслед и  спросила. -  Мне нравится, когда так говорят. Как будто  стену
белят свежей известкой. Тебе так говорил кто-нибудь?
     - Не-а.
     - Меня Мидори  (яп. "зеленый")  зовут. Но  зеленый цвет мне  совсем  не
идет. Странно,  да?  Как-то черезчур,  не кажется? Как  заклятие какое-то. А
старшую сестру зовут Момоко (момо - яп. "персик"). Смешно, да?
     - И как, идет ей розовый цвет?
     - Знаешь, очень идет. Как будто родилась, чтобы в розовом  ходить.  Вот
ведь несправедливо как.
     На ее стол принесли еду, и юноша в индийской клетчатой рубахе позвал ее
: "Мидори! Еда пришла." Она махнула ему рукой, мол, поняла.
     - Ватанабэ, а ты конспект ведешь? По "Истории драмы II"?
     - Конечно.
     -  А можешь  одолжить?  Я  пару лекций пропустила, а  в группе  не знаю
никого...
     - Конечно, могу.
     Я вытащил из портфеля тетрадь, проверил, не было ли в ней чего лишнего,
и протянул Мидори.
     - Спасибо. А ты послезавтра в универ придешь?
     - Угу.
     -  Тогда, может, придешь сюда к  двенадцати? Я тебе конспект  отдам,  и
заодно пообедаем вместе. У тебя ведь несварений  не  случается,  если ешь не
один?
     - да ладно тебе... Но  не стоит за это взамен ничего такого. Подумаешь,
конспект одолжил.
     - Ничего. Я люблю благодарить. Не забудешь, может, запишешь лучше?
     -  да  чего бы я забывал? Послезавтра, в двенадцать часов,  встречаемся
здесь.
     -  Со  стороны ее  столика донеслось :  "Мидори, иди быстрей,  остывает
все". Она не прореагировала.
     - А ты всегда так разговаривал?
     -  Ну  да,  вроде.  Не  обращал  внимания  вообще-то,  - ответил  я.  Я
действительно впервые слышал от кого-то, что  у  меня какая-то особая манера
говорить.
     Она о чем-то задумалась, потом улыбнулась и ушла за свой столик.
     Когда  я проходил мимо ее столика, она помахала  мне  рукой.  Остальные
трое глянули на меня лишь мельком.
     В среду, хотя было уже условленных двенадцать часов, Мидори в ресторане
видно не было. Я хотел попить пива, пока она не придет, но в ресторане стало
людно, и мне пришлось сделать заказ и поесть.
     Я закончил есть в 12:35, но Мидори все не было.
     Я заплатил  за обед, вышел наружу, сел на каменных ступенях  небольшого
синтоистского  храма  напротив  ресторана  и  до часа дня  прождал  ее, пока
выветривались остатки пива, но и тогда она не пришла. Я махнул рукой и пошел
в библиотеку. Затем  к  двум часам пошел на лекцию по немецкому языку. После
лекции  я пошел в  студотдел, взял  журнал  посещаемости и в группе "Истории
драмы II" поискал ее имя. К счастью, с именем Мидори был только один человек
- Кобаяси Мидори. Затем  я порылся в картотеке со списками  студентов, нашел
среди  поступивших в 1969 году Кобаяси  Мидори и записал ее адрес и телефон.
Адрес  принадлежал  частному  дому  в  районе  Тоесима.  Я   зашел  в  будку
телефона-автомата и медленно набрал ее номер.
     - Алло,  книжный магазин Кобаяси слушает, -  ответил мужской  голос.  Я
смутился, услышав слово "книжный магазин".
     - Извините пожалуйста, я Мидори ищу...
     - А Мидори сейчас нет.
     - Она на занятиях?
     - В больницу, вроде, пошла... А ваше имя как?
     Я  не  стал  представляться, просто  поблагодарил  и  повесил трубку. В
больницу?  Травму  получила или заболела и в больницу  пошла? Но в  голосе у
мужчины  не  чувствовалось  беспокойства такого  рода. "В  больницу,  вроде,
пошла..." Это было  сказано так,  точно больница была частью ее жизни. Таким
тоном можно было сказать, что она пошла в магазин рыбы купить.
     Я  попробовал  разобраться в  своих  мыслях на этот  счет, но  мне  это
наскучило,  и я бросил  думать,  вернулся  в общежитие и  дочитал,  лежа  на
кровати, книгу джозефа Конрада  "Lord  Jim",  одолженную у  Нагасавы.  Затем
отнес ему книгу.
     Нагасава как раз собирался пойти поесть, и мы вместе пошли ужинать.
     -  Как  экзамены в  министерство?  -  спросил  я.  Второй  этап  высших
экзаменов Министерства иностранных дел был в августе.
     Нагасава равнодушно ответил :
     -   Нормально.  Тут-то  и  со   средними  результатами  проходишь.  Что
дискуссия, что собеседование, везде так. Это то же самое, что баб снимать. -
Короче, просто было, значит. А результаты когда?
     - В начале октября. Если пройду, с меня крутой банкет.
     - А какие  он вообще,  этот второй тур  мидовских  высших экзаменов? Их
только такие, как ты, ходят сдавать?
     - Какое там! В  основном  лохи  всякие.  Если  не лохи, то  извращенцы.
Процентов девяносто пять  из тех, кто  лезет в чиновники, это отбросы. Это я
тебе честно говорю. Они даже читать нормально не могут.
     - А ты тогда почему хочешь в МИд?
     - Есть причины, -  сказал он,  - типа, за границей, там, поработать. Но
самая   главная  причина,   хочу  свои   способности  проверить.   Представь
государство.  докуда  я  в  этой   громадной  чиновничьей   структуре  смогу
подняться, насколько сил хватит, вот что хочу испытать, понял?
     - Прямо как игра какая-то.
     - Ну да,  что-то  вроде игры. Я  к власти, к деньгам  не стремлюсь. Вот
честно, я может,  и  настырный,  но к таким вещам  у меня,  что удивительно,
стремления нет. Такой я человек,  ни аппетитов, ни страстей, что называется.
Одно лишь любопытство.  да  еще  хочется просто испытать свои силы в большом
могучем мире.
     - Ну а идеалы, ничего такого, выходит, нет?
     - Нет, конечно, - продолжал он говорить,  - в  жизни они не нужны. Все,
что нужно, это размах, вот и все.
     - Но ведь сколько угодно людей без этого в жизни обходятся.
     - Тебя не устраивает, как я живу?
     -  да  при  чем  тут  это?.. Какие  могут  быть  "устраивает"  или  "не
устраивает"? Ну ты сам прикинь. Я в Токийский университет поступить не могу,
каждую день  спать с любой,  кто мне нравится, не могу,  и языкастым меня не
назовешь. Уважать  меня  некому,  подруги  у  меня  нет, выпущусь  со  своей
гуманитарной кафедры второразрядного частного универа, и все  равно  никаких
перспектив, о чем я могу говорить?
     - Так ты что, завидуешь мне, что ли?
     - Нет, не завидую... Я к себе такому  привык. да  и честно сказать, что
Токийский университет, что МИд  мне до лампочки. Единственное, чему завидую,
что подруга у тебя такая есть, как Хацуми.
     Он некоторое время ел молча.
     - Знаешь, Ватанабэ, - сказал он, закончив есть, - у меня такое чувство,
что закончишь  ты  свой универ,  и лет через десять или через  двадцать мы с
тобой обязательно встретимся. И что-то нас будет связывать.
     - Разговор у нас, прямо как по диккенсу, - засмеялся я.
     -  В натуре...  Но меня предчувствия  не подводят, -  сказал он и  тоже
засмеялся.
     После  ужина  мы пошли в закусочную по  соседству выпить чего-нибудь. И
пили там до девяти часов.
     - И  все-таки,  в этой своей вот такой жизни  чем ты руководствуешься в
своих поступках?
     - да ты смеяться будешь.
     - да чего бы я смеялся?
     - Тем, что джентльменом надо быть, вот чем!
     Я не засмеялся, но со стула чуть не упал.
     - В смысле, джентльменом? Типа леди и джентльмены, ты про это?
     - да, вот таким джентльменом.
     - А  что значит,  быть  джентльменом?  Если определение  есть какое-то,
может, объяснишь?
     - Быть  джентльменом -  значит делать  не  то, что  хочется, а  то, что
нужно.
     - Из всех людей, кого я встречал, ты самый особенный.
     - А  ты  из  всех людей,  кого  я встречал,  самый настоящий человек, -
сказал он.
     За выпивку заплатил я.
     ( И в следующий  понедельник на  лекции по  "Истории драмы  II" Кобаяси
Мидори  не  появилась. Я убедился, что она не явилась,  осмотрев  аудиторию,
сел, как всегда, в переднем ряду и стал писать письмо Наоко, пока не  пришел
преподаватель.  Я написал  о  походе,  в  который ходил летом.  Куда  ходил,
сколько прошел, кого встретил.
     "Я по ночам думаю о тебе.  Потеряв  возможность встречаться с  тобой, я
осознал,  как  ты  мне  нужна.  Занятия  в  университете   раздражают  своей
бестолковостью, но я прилежно посещаю их и занимаюсь в целях самовоспитания.
С  тех пор, как ты исчезла, все кажется  пустым.  Хочу  разок встретиться  с
тобой  и  спокойно  поговорить. Если можно, хотел бы съездить в лечебницу, в
которую ты поехала, и хоть пару  часов с тобой  повидаться, возможно ли это?
Хочу погулять, шагая  рядом с тобой, как раньше. Понимаю, что это, наверное,
тяжело, но очень прошу черкнуть хоть пару строк в ответ."
     Закончив писать,  я аккуратно  сложил четыре листа письма,  сунул их  в
приготовленный конверт и написал на нем адрес Наоко.
     Вскоре  вошел  низкорослый преподаватель  с беспокойным лицом, проверил
посещаемость и вытер лоб платком.
     Он  опирался  на  стариковскую  клюку, словно  у него были слабые ноги.
Лекции по "Истории драмы II" были не сказать чтобы интересными, но по-своему
содержательными, и слушать их было можно.
     "Все так же жарко", - сказал он и  начал рассказывать  о роли "бога  из
машины"  (Deus  ex  machina) в  драмах  Эврипида.  Еще он  рассказывал,  как
отличаются боги у Эврипида от богов Эсхилла или Софокла.
     Минут пятнадцать спустя  дверь аудитории отворилась, и вошла Мидори. На
ней были темно-синяя куртка от спортивного  костюма и кремовые джинсы, и она
была в тех же противосолнечных очках.
     Она  улыбнулась  преподавателю, как  бы извиняясь за  опоздание, и села
рядом  со мной. Она вынула из спортивной сумки мой конспект и протянула мне.
В  него  была  вложена  записка со  словами  :  "Извини,  что  в  среду  так
получилось. Ты обиделся?"
     Где-то  в  середине  лекции,   когда  преподаватель   чертил  на  доске
устройство  сцены в древнегреческом  театре, дверь опять открылась,  и вошли
два  студента в широкополых летних шляпах набекрень. Были они в точности как
парочка  из комедийной программы.  Один был высокий  и  бледнолицый,  второй
низкого роста с круглым черным усатым лицом, и усы ему совсем не шли.
     Тот,  что повыше,  нес пачку агитационных  листовок.  Тот, что  пониже,
подошел к  преподавателю  и  сказал, что вторую половину  лекции они  просят
уступить  им, так  как намерены  посвятить  ее дискуссии,  и что мир  сейчас
охвачен более важными проблемами, чем греческие трагедии.
     Это была не просьба, а простое оповещение. Преподаватель сказал, что он
не считает,  что в мире  на данный момент есть проблемы  серьезнее греческих
трагедий, но  поскольку говорить  им  что-то бесполезно, то пусть поступают,
как  им  хочется. Затем спустился вниз, взявшись за  угол кафедры, и ушел из
аудитории, подволакивая ногу, опираясь на клюку.
     Пока высокий раздавал листовки, круглолицый залез на кафедру и произнес
речь.  В  листовках  специфическим  упрощенным стилем, использовавшимся  для
краткого  изложения сути  идеологических учений,  было написано : "Стереть в
порошок  очковтирательские выборы ректора",  "Объединить  все силы  в  новой
общеуниверситетской   студенческой  забастовке",   "Повернуть  вспять   курс
Японская империя = союз производства и науки".
     Идеи выдвигались блестящие,  особых  возражений к  содержанию  тоже  не
было, но текст был неубедительным. Ни доверия он не  внушал, ни увлечь ничем
не  мог.  Речь круглолицего тоже была слеплена  откуда-то. Все  та же старая
песня.  Та же  мелодия, слова  чуть другие. Мне  подумалось, что истинным их
врагом, похоже, было не правительство страны, а нехватка воображения.
     "Пошли отсюда", сказала Мидори.
     Я согласился, и мы с Мидори встали и направились к выходу из аудитории.
Круглолицый что-то мне сказал, я  не  расслышал,  что. Мидори сказала ему  :
"Пока!", и помахала ручкой.
     -  Так  мы  теперь  контрреволюционные элементы? - сказала  мне Мидори,
когда  мы вышли из аудитории. -  Если революция победит, мы с тобой на одном
телеграфном столбе будем рядышком висеть?
     - Прежде,  чем  нас повесят,  если это так  срочно,  надо  пообедать, -
весело ответил я.
     - Точно, я  хочу  тебя  в  одно место  сводить,  далековато, правда. Со
временем как?
     - Нормально.  Следующая лекция в два часа,  так что время есть.  Раз уж
все равно вырвались.
     Мидори довезла меня на  автобусе  до Ёцуя. Место, куда она меня  хотела
отвести, была столовая в мрачноватом переулке за Ёцуя.
     Мы сели за стол, и не  успели сказать ни слова, как перед нами возникли
красные  деревянные  прямоугольные  коробки  с   комплектами   еды  согласно
ежедневно меняющемуся меню и чашки с бульоном.  Столовая  явно стоила  того,
чтобы специально ехать сюда на автобусе.
     - Вкусно!
     -  Ага. А еще  очень дешево. Я поэтому еще когда в школе  училась, сюда
иногда обедать приходила. Моя школа тут поблизости. У нас в школе так строго
было, что  мы тайком  сюда  есть  ходили.  А узнали бы, что  мы не  в  школе
питаемся, тут же на второй год бы оставили.
     Без очков Мидори казалась какой-то сонной по сравнению с прошлым разом.
Она теребила тоненький серебряный браслет на левой руке и то и дело потирала
мизинцем глаза.
     - Спать хочешь? - спросил я.
     - Немного. Не  выспалась.  Вчера дел много было,  -  сказала она. -  Ты
извини,  что в  тот раз так вышло.  Очень важное  дело  появилось, никак  не
смогла вырваться.  да еще  с  утра,  ни  с  того,  ни  с  сего... Вот  и  не
получилось. думала в тот ресторан позвонить, да не могла вспомнить даже, как
он называется, а твой домашний телефон я не знаю. Ты долго ждал?
     - да ничего. У меня времени всегда вагон.
     - Так много свободного времени?
     -  Так  много, что  с  удовольствием  с тобой  бы  поделился,  чтобы ты
выспалась.
     - Она улыбнулась, подперев подбородок рукой, посмотрела мне в лицо.
     - Ты такой заботливый.
     -  да  дело не в  заботе,  просто  время девать некуда,  - сказал я.  -
Слушай, а  я ведь в тот день тебе  домой звонил, кто-то другой трубку взял и
сказал, что ты в больницу пошла, случилось что-то?
     - Ко мне домой? А откуда ты мой номер знаешь?
     - В студотделе справки навел. Это же любой может.
     Она понимающе кивнула пару раз и опять затеребила браслет.
     -  Ясно.  Мне такое и в голову  не приходило.  Так ведь и твой  телефон
можно было узнать, наверное...  Я  про больницу тебе в другой раз  расскажу,
ладно? Я сейчас не хочу об этом. Извини.
     - да ладно, это я не в свое дело суюсь тут.
     -  И  вовсе  нет.  Просто я  сейчас замучалась  очень. Замучалась,  как
обезьяна под дождем.
     - Пошла бы домой, поспала, - предложил я.
     - Нет, не хочу еще спать. Пошли, походим? - сказала Мидори, наблюдая за
выражением моего лица.
     Мидори привела меня к школе для девочек, в которую она ходила в старших
классах, находящейся в нескольких минутах ходьбы от станции Ёцуя.
     Проходя мимо станции Ёцуя, я вдруг вспомнил свои бесконечные прогулки с
Наоко.
     Если подумать, отсюда все и начиналось. Я  подумал, что  моя жизнь ведь
сложилась бы совсем иначе, не столкнись я совершенно  случайно тогда с Наоко
на центральной  линии  метро.  И тут же  поправился,  что пусть  бы мы  и не
встретились  тогда, в результате все могло бы кончиться  тем же. Встретились
мы  с  Наоко, наверное,  потому  что  должны  были  встретиться  тогда, а не
встретились   бы  в  тот  день,  все   равно  столкнулись   бы  где-то  еще.
доказательств тому не было, но такое у меня было чувство.
     Мы  с  Мидори сели на скамейку и посмотрели  на здание школы, в которую
она ходила.
     Здание было обвито лозой дикого винограда, а на  краю крыши отдыхали от
полета голуби. Здание было старое и весьма колоритное. Во дворе рос огромный
вяз, а рядом с ним в небо поднимался белый дым, и в и в лучах еще по-летнему
светившего солнца дым казался еще более рассеянным.
     - Знаешь, что это за дым, Ватанабэ? - вдруг спросила Мидори.
     - Не знаю.
     - Это женские прокладки сжигают.
     - Кхм, - только и вырвалось у меня. Больше ничего на ум не приходило.
     - Прокладки, тампоны, - улыбалась Мидори. -  Школа же для  девочек, все
эти дела в туалете в урну бросают. А дворник их  собирает и сжигает в печке.
Вот от этого такой дым.
     - Печальная история, как послушаешь.
     - Ага, я  тоже, когда смотрела из окна в классе  на этот дым, всегда об
этом думала. Что это печально.  У нас в школе, если средние и старшие классы
вместе сложить,  где-то тысяча человек училось. У некоторых девочек месячных
еще нет, поэтому, считай, где-то девятьсот, из  них  у одной пятой месячные,
выходит  где-то  сто  восемьдесят. Получается,  что  в день  сто восемьдесят
человек выбрасывает прокладки в урну, так?
     - Ну, где-то так, я вообще-то считать не очень люблю.
     - Но это же целая куча! Сто восемьдесят человек же!  Представляешь, что
будет, если это все собрать и сжечь?
     - да вообще-то не могу вообразить.
     Ну  как я  мог это представить? Некоторое время мы  вдвоем  смотрели на
этот белый дым.
     - Честно говоря,  не хотела в эту школу ходить, - сказала Мидори, качая
головой. - Я в простую государственную школу хотела. Куда самые простые люди
ходят.  Хотела веселого беззаботного детства. Но из-за тщеславия моих папы с
мамой пришлось  поступить  сюда.  Так ведь  бывает, если  в начальной  школе
учишься хорошо? Учитель  говорит  : "С такой  успеваемостью она не может  не
поступить". Вот я и поступила. Шесть лет проходила, но без охоты совершенно.
Шесть лет только и думала, как бы  поскорей ее закончить.  Мне  даже грамоту
дали, за то что опозданий и  прогулов не было.  Хотя так мне  эта  школа  не
нравилась. А знаешь, почему?
     - Не знаю.
     - Потому  что  не  любила  школу смертельно.  Поэтому назло  ни  дня не
прогуливала. Не хотела проигрывать. Боялась, что стоит раз проиграть, и все,
потом покатишься по наклонной. даже когда температура была 39 градусов, чуть
не  ползком в  школу шла. Учитель говорил :  "Мидори,  ты не заболела?", а я
врала, что  все  нормально, и  терпела.  Мне  потом  грамоту  за  отсутствие
прогулов и словарь французского языка подарили. Я поэтому в универе немецкий
выбрала.  Чтоб я ихними подарками пользовалась, подумала,  да ни за что! Это
чушь бы какая-то получилась.
     - А что именно тебе в школе так не нравилось?
     - А ты школу любил?
     -  Не  то  чтобы  любил,  не  то  чтобы  не любил. Я в  совсем  обычную
государственную школу ходил и особо не задумывался об этом.
     - В этой школе,  - сказала Мидори, почесывая глаз мизинцем, - избранные
учатся. Тысяча девочек из  хороших семей с хорошими оценками. Короче говоря,
дочки богачей. Иначе  не сможешь учиться. Плата за учебу  дорогая, постоянно
всякие пожертвования  собирают, когда на  экскурсию едем, гостиницу  в Киото
целиком снимаем, на банкеты ходим, где еду подают на лакированных деревянных
подносах  в  виде  столиков, раз в  год  в  гостинице  Окура  на  занятия по
застольному  этикету идем... Короче,  не шуточки. Из ста шестидесяти человек
моего потока я одна жила в районе Тоесима. Я как-то весь список просмотрела.
Интересно  было,  кто  где  живет.  Я  обалдела.  3-я  улица  района  Тиеда,
Мотоадзабу  в  районе Минато,  дэнъэнтефу в  районе  Оота,  Сейдзо в  районе
Сэтагая...  Сплошь  одни  такие  места.  Была одна  только девочка  по имени
Касива,  которая  жила в префектуре Тиба,  мы  с ней  дружили. Хорошая  была
девочка. Она мне говорит  :  "Поехали ко мне в гости? далековато, правда". Я
ей : "Ладно, поехали". Я чуть не  упала. Один сад осматривать пришлось минут
пятнадцать.  Шикарный  такой сад,  а в нем  две собаки размером  с  легковую
машину куски говядины  пожирают. И эта девочка  в классе комплексовала из-за
того,  что жила в Тиба! девочка, которую до  школы на "Мерседесе" подвозили,
если она боялась  опоздать. Машина была с личным водителем, а водитель носил
шляпу и белые перчатки, как тот шофер из "The Green Hornet" (1939, в главной
роли Gordon Jones). А  она считала,  что ей  есть, чего стесняться.  даже не
верится, да? Ну скажи, может ты в такое поверить?
     Я помотал головой.
     - Из такого места, как Китаоцука в районе Тоесима, во всей школе, кроме
меня, было никого  не найти. да еще  в графе "Занятие  родителей"  написано:
"Управление книжным магазином". В  классе мне все поэтому завидовали. Книги,
мол,  могу  читать,  сколько  влезет,  какие   хочу.  Вот  дураки.  Они  все
представляли  какой-нибудь огромный  книжный  супермаркет типа  "Кинокуния".
Они,  наверное, только  такой книжный  магазин и  могут себе  представить. В
действительности  же   жальче   зрелища  не   придумаешь.  Магазин  Кобаяси,
несчастный магазин Кобаяси! Откроешь скрипучую  дверь,  и перед тобой  в ряд
стоят журналы всех мастей. Лучше  всего продаются женские журналы, к которым
прилагаются описания восьмидесяти восьми новых приемов секса, с картинками и
комментариями.  домохозяйки, живущие  по  соседству, покупают их и  изучают,
сидя за кухонным столом, а  когда возвращаются мужья,  немедленно испытывают
на практике. Вот уж достойное  зрелище. И чем только живут замужние женщины?
А  еще комиксы, тоже  хорошо  уходят. "Magazine", "Sunday", "Jump"... Ну  и,
конечно,  еженедельники. В общем,  почти  одни  журналы.  Есть  и кое-что из
художественной  литературы,  но одна  ерунда.  Кроме мистики, приключений  и
бытовых  романов  никто ведь ничего  не покупает. Ну и  кое-что из  полезных
советов   :   "Правила   игры  в  шашки",  "Бонсаи",  "Проведение  свадебных
церемоний", "Что нужно знать о сексе", "Как бросить курить" и тому подобное.
А еще у нас в магазине канцтовары продаются. Рядом с кассой разложены ручки,
карандаши, тетради. Вот и все. Ни "Войны и мира", ни "Сексуального человека"
(Оэ  Кэндзабуро), ни "Над пропастью во ржи". Вот  что такое книжный  магазин
Кобаяси. Чему тут завидовать? Вот тебе завидно?
     - Представляю эту картину, как наяву.
     - Вот  такой  магазин. В округе все к нам  ходят книги  покупать, мы  и
доставку делаем, и постоянных покупателей много, так что мы вчетвером  живем
безбедно. И долгов нет. Можно двоих  дочерей в университет отдать.  Но это и
все,  сверх того каких-то  особых возможностей у  нашей семьи  нет.  Поэтому
незачем было меня в такую школу отдавать. От этого только тоскливо делалось.
Как  в  школе  какие-то пожертвования собирают,  родители  ворчат, как  идем
куда-то есть,  всегда боишься, что пойдем в дорогое  место, и денег может не
хватить. Беспросветность какая-то. А у тебя семья богатая?
     - У  меня? Мой  отец самый заурядный служащий фирмы. Не особо богатый и
не  особо бедный.  Отправить  ребенка учиться  в Токио  ему,  пожалуй,  было
довольно непросто, но ребенок я единственный,  так что с этим особых проблем
нет. денег мне шлют немного. Приходится  подрабатывать. Совершенно заурядная
семья. Есть небольшой клочок земли, есть Toyota Corolla.
     - А где ты работаешь?
     - Три раза в неделю работаю  в ночную смену в магазине грампластинок на
Синдзюку. Просто сижу и смотрю за магазином.
     - Хм, - сказала  Мидори,  - а  я  считала,  что  ты  из  тех,  кому  не
приходилось о деньгах волноваться. С виду почему-то так показалоь.
     -  Особо  страдать  не  приходилось. Просто денег  имею  не  так много.
Большинство людей в мире так живут.
     - В школе, где  я училась, большинство людей  были богатыми, -  сказала
она и подняла обе руки с колен ладонями кверху, - вот в чем вся проблема.
     - Так любуйся теперь на остальной мир, сколько влезет.
     - Как ты думаешь, в чем главное преимущество у богатых?
     - Не знаю, в чем?
     - Они могут сказать, что у них денег нет. Вот, например,  я  предложила
однокласснице  что-нибудь сделать. Тогда она может мне  сказать : "Сейчас не
могу, у меня денег нет". А если наоборот, то  я  так сказать  никак не могу.
Если я скажу, что у меня нет денег,  это ведь значит, что  у  меня правда их
нет.  Только на  посмешище  себя выставлю.  Это все равно как если  красивая
девушка  скажет : "Я сегодня плохо накрашена, так что никуда  идти не хочу".
Если некрасивая девушка так скажет, все над ней только смеяться будут. Вот в
таком мире я жила. до прошлого года, шесть лет подряд.
     - Со временем забудется.
     - Поскорей хочу забыть. Я когда в университет  поступила, мне настолько
легче стало. Там столько обычных людей.
     Она  слегка  улыбнулась  уголками  рта  и  пригладила  короткие  волосы
ладонью.
     - А ты подрабатываешь где-нибудь?
     -  да,  комментарии к  картам  пишу.  Карты когда  покупаешь, к  ним же
прилагаются  такие типа  памфлеты? Ну, где  про  город написано,  какое  там
население,  какие  есть достопримечательности.  В этом месте  есть  такие-то
туристические  маршруты, есть такие-то легенды, растут такие-то цветы, живут
такие-то птицы. Это совсем  просто. Посидишь денек в  библиотеке на Хибия, и
можешь хоть целую книгу написать. А  если знаешь маленький секрет, то работы
будет, сколько угодно.
     - Это что за секрет такой?
     - А такой, что надо  написать чуть-чуть чего-нибудь такого, чего  никто
другой бы не написал. Тогда  в фирме  заказчик  подумает  :  "А она  неплохо
пишет". Некоторые прямо в  восторг приходят. Не обязательно  это должно быть
что-то  существенное. Пусть даже  что-то  очень простое.  Ну например,  если
вставить эпизод вроде такого : "для постройки  плотины здесь было  затоплено
одно селение, но перелетные птицы  до сих пор помнят о нем, и когда приходит
весна, можно наблюдать картину того, как птицы без конца кружат над озером",
это всем нравится. Ну как, поэтично и романтично, да? Обычно ребята, которые
этим подрабатывают, о таких вещах не задумываются. Так что я, можно сказать,
неплохой заработок имею. Благодаря составлению таких текстов.
     - А как тебе удается выискивать такие эпизоды?
     - Ну так, - сказала Мидори, слегка качнув  головой, - если ты хочешь их
найти, то  как-нибудь найдешь,  а если ничего  и не находится,  то берешь  и
выдумываешь его сам, лишь бы ничего не пострадало.
     - Верно, - восхищенно сказал я.
     - Peace! - крикнула Мидори.
     Она  захотела послушать  про  мое  общежитие.  Я, как  всегда  в  таких
случаях, рассказал ей про церемонию поднятия флага и про утреннюю гимнастику
Штурмовика. Во  время рассказа  о  Штурмовике  Мидори держалась за  живот от
смеха. Штурмовик, похоже, способен  был  развеселить всех  на  свете. Мидори
зантересовалась  нашим  общежитием  и  сказала,  что  хотела  бы  там  разок
побывать.
     - да ничего там интересного нет. Просто несколько  сот мужиков, которые
пьют и онанируют в своих комнатах.
     - Что, и ты тоже?
     - Нет такого человека, который бы этим не занимался, - объяснял я ей. -
Как у женщин месячные, так мужчины мастурбацией занимаются. Кто угодно, все.
     - А у кого подруга есть, тоже? Ну, с которой сексом можно заниматься?
     - да дело не в этом.  Вот взять того кадра из соседней комнаты, который
в Кейо  учится, так  он онанирует, а потом идет на свидание.  Так,  говорит,
надежнее.
     - Мне этого не понять, наверное. Я ведь все-таки все  время в школе для
девочек училась.
     - Ну да, и в приложениях к женским журналам об этом не пишут.
     - Точно, - засмеялась она. - Ватанабэ, а ты в это воскресенье свободен?
Время есть?
     - Я в любое воскресенье свободен. К шести, правда, на работу надо.
     -  Тогда, может,  приедешь ко мне в  гости? В  книжный магазин Кобаяси.
Магазин, наверное, будет закрыт, но мне до вечера надо за домом смотреть. По
телефону  кто-нибудь может  позвонить. Ну как,  пообедаешь со  мной?  Я сама
готовлю.
     - С удовольствием, - согласился я.
     Она вырвала лист из тетради  и подробно нарисовала, как добраться до ее
дома.  Затем достала ручку с  красными чернилами  и обозначила на плане свой
дом большой буквой "Х".
     - Не захочешь,  узнаешь.  Там вывеска весит  "Книжный магазин Кобаяси".
Где-нибудь к двенадцати сможешь приехать? Я обед приготовлю.
     Я поблагодарил ее и спрятал карту в карман. Затем сказал, что уже пойду
потихоньку в университет  на двухчасовую лекцию по немецкому языку.  Ей тоже
надо было куда-то ехать, и она села на метро на станции Ёцуя.
     Утром  в  воскресенье  я встал  в  девять часов,  побрился,  постирал и
вывесил белье сушиться  на крыше. Погода была отличная. Пахло осенью. Стайки
красных стрекоз носились над территорией, и местная детвора носилась за ними
с сачками. Ветра не было, и флаг безвольно свисал с флагштока вниз.
     Я надел свежевыглаженную рубашку и пошел из общежития в сторону станции
метро.  Окрестности  студенческого  городка  были в  воскресенье пустынными,
точно вымерли, и большая часть лавок была закрыта.
     Каждый  звук на улице слышался  отчетливее, чем обычно, и разносился по
всей  округе.  Женщина   переходила,  стуча  деревянными  гэта,  асфальтовую
дорожку, дети выставили  в  ряд  пустые  консервные  банки  у  стены  депо и
кидались в них камнями.
     Одна цветочная лавка  была открыта, и я купил  там несколько нарциссов.
Было  несколько  странно   покупать  нарциссы  осенью,  но  мне  они  всегда
нравились.
     В вагоне метро в это воскресное  утро я  обнаружил  лишь  компанию трех
старушек. Когда я  зашел в вагон, они осмотрели мое  лицо и нарциссы  в моей
руке. Одна из старушек  улыбнулась, посмотрев мне в  лицо. Я тоже улыбнулся,
сел на самое дальнее место и стал смотреть на бегущие за окном  старые дома.
Поезд мчался, каждый раз чуть не задевая стреху проносящегося мимо дома.
     На   веранде   какого-то  дома  стояло  несколько  горшков  с  рассадой
помидоров,  а  рядом с  ними грелась  на  солнце  здоровенная  черная кошка.
Бросился  в глаза  также  ребенок, пускавший мыльные  пузыри  во дворе дома.
Откуда-то  донеслась  песня Исида Аюмы.  Откуда-то  послышался  запах  соуса
керри.
     Поезд  несся  сам  по  себе,  протискиваясь по этим  кажущимся  родными
улочкам. На одной из  станций вошло несколько пассажиров. Старушки оживленно
болтали о чем-то, наклонившись друг к другу, ни на что не обращая внимания.
     Я сошел на  станции Оцука и зашагал по  неприметной  улочке,  как  было
нарисовано в плане.  Выстроившиеся в ряд лавочки казались  все на одно лицо.
Здания  лавочек были старыми и казалось,  что  внутри  них темно. Надписи на
некоторых вывесках почти стерлись.
     Глядя на тип и  возраст построек,  было  понятно,  что  этот  район  не
подвергся бомбардировке во  время войны. Потому,  видно,  и стояли  эти дома
нетронутыми.  Некоторые дома  были, конечно,  отстроены  заново,  почти  все
постройки были расширены или носили следы ремонта, но выглядело это зачастую
еще  непригляднее, чем полностью обветшалые старые дома. Чувствовалось,  что
живут здесь в основном люди, переехавшие в пригород, спасаясь от подальше от
переполненных машинами улиц, грязного воздуха, невыносимого шума и непомерно
высокой квартплаты, оставив после  себя дешевые дома и  квартиры да лавочки,
которые  не получилось переместить за следом, да  еще те, кто издавна  жил в
этом месте из поколения в поколение. От выхлопных газов автомобилей все было
как в тумане.
     Пройдя так минут десять, я свернул направо от бензоколонки на небольшой
торговый  ряд,  примерно  в  середине  которого показалась  вывеска "Книжный
магазин Кобаяси".
     Магазин  был, конечно,  не  слишком большой,  но и не  такой крохотный,
каким я его представл  после рассказа Мидори.  Обычный  книжный магазин, как
любой  из тех,  что есть на любой улице. В такую же книжную лавку я  бегал в
детстве покупать  детские журналы,  не  в силах  дождаться  появления  новых
выпусков.  Остановившись  перед магазином Кобаяси, я почувствовал  тоску  по
прошлому. Такой магазин есть на любой улице, куда ни пойдешь.
     Железные шторы на  окнах магазина были опущены, на шторе была приклеена
надпись  : "Shuukan  Bunshun"  (еженедельник  "Литературная  весна"),  новый
выпуск каждый  четверг". до двенадцати оставалось еще  пятнадцать  минут.  Я
попробовал  убить время, слоняясь по торговому ряду с нарциссами в  руке, но
мне это  быстро наскучило, и я  нажал кнопку звонка  сбоку от  шторы  и стал
ждать ответа, отступив назад на пару шагов.
     Я прождал секунд пятнадцать, но ответа не  было. Я колебался, позвонить
еще раз  или не  стоит, когда сверку донесся звук отодвигаемой створки окна.
Мидори высунула голову наружу и помахала рукой.
     - Поднимай штору и заходи, - крикнула она.
     - Ничего, что я рано? - крикнул я в ответ.
     - Ничего-ничего! Поднимайся на второй этаж. Я сейчас отойти не могу.
     И окно опять с шумом затворилось.
     Я с жутким шумом  приподнял штору примерно на метр, протиснулся под ней
внутрь и опустил ее обратно. Внутри лавки была кромешная тьма. Я  споткнулся
о стопку  журналов,  перевязанных веревкой, подготовленную  для  возврата, и
чуть  не  растянулся  на полу, кое-как прошел  по помещению,  снял  туфли  и
наощупь пробрался наверх.
     В доме было темно. Там, куда я поднялся  по ступенькам, была обстановка
как в гостевой, с простеньким набором мягкой мебели. Комната была небольшая,
из  окна  в  нее  проникал тусклый  свет,  как в  каком-то  польском  фильме
десятилетней  давности. Слева  была то ли рабочий склад, то ли кладовая. Я с
осторожностью поднялся по  крутой лестнице справа от  гостевой, и  показался
второй  этаж. На  втором  этаже было  несравненно  светлее, чем  внизу, и  я
облегченно вздохнул.
     - Иди сюда, - послышался откуда-то голос Мидори.
     Комната справа от  лестницы было что-то вроде столовой, внутри нее была
кухня. Сам дом был старый, но интерьер на кухне, похоже, недавно обновили, и
раковина,  краны, посудный  шкаф - все  блестело, как  новенькое. Там Мидори
что-то готовила. В кастрюле что-то бурлило, чувствовался запах жареной рыбы.
     В  холодильнике пиво  есть, посиди  там, выпей, если  хочешь, - сказала
Мидори, взглянув в мою сторону.
     Я достал  из холодильника банку пива,  сел за стол  и начал пить.  Пиво
было  холодное,  точно  его держали там  несколько  месяцев.  На  столе была
маленькая пепельница, газеты, бутылка соевого соуса. Еще там лежала бумага и
ручка, на бумаге были записаны номера телефонов и столбики  цифр, похожие на
записи о сделанных покупках.
     - Еще минут десять, и будет готово, подождешь там? Сможешь подождать?
     - Смогу, конечно.
     - Ну  тогда подожди  пока, чтобы апетит  получше был. Тут тебе наесться
хватит.
     Попивая  холодное пиво, я  смотрел на обращенную ко  мне спиной Мидори,
поглощенную процессом готовки.
     Сноровисто и проворно перемещаясь  по кухне, она готовила  блюда четыре
сразу.  Одной рукой  пробует  что-то  из  кипящей  кастрюли,  другой  что-то
нарезает на доске, потом одной рукой достает что-то из  холодильника, другой
моет в раковине использованную посудину.
     Глядя на  нее  сзади,  невольно  вспоминалось выступление какого-нибудь
музыканта из Индии. Тут в колокольчик позвонит, здесь по доске стукнет,  там
по  кости  буйвола ударит. движения ее  были стремительными и экономными, во
всем чувствовался расчет. Я восхищенно за всем этим наблюдал.
     - Может, помочь чего? - спросил было я.
     - да нет, я привыкла  все одна делать, - улыбнулась она мне, отвлекшись
на секунду.
     Она  была  в синих  джинсах  в обтяжку  и голубой майке. На  спине была
нарисована большая  эмблема фирмы  "Apple Record" в виде яблока.  Сзади было
заметно,  какие удивительно узкие у нее бедра. Точно пропустили  по какой-то
причине  тот период, когда должны  были  раздаться вширь  в процессе  роста.
Поэтому сзади она гораздо больше смахивала на мальчишку, чем обычная девушка
в узких джинсах.
     Яркие лучи солнца,  проникающие  через окно над раковиной, обрамляли ее
силуэт тонкой каймой.
     - Не стоило ради меня такой банкет закатывать.
     - да какой там банкет, - отвечала она, не оборачиваясь. - Вчера времени
не было, ничего толком  купить  не  успела,  так, готовлю, что получится, из
того, что в холодильнике есть. Так что ничего особеного, правда.  да и люблю
я  гостей  принимать,  это  у нас  семейное.  У нас  в  семье,  как правило,
почему-то  ужасно  любят  гостей  принимать.  Прямо болезнь  какая-то. И  не
сказать,  что настолько душевнее всех, и  не славимся мы этим.  Но как кто в
гости  придет, все дела бросаем и за ним ухаживаем. Мы все в семье такие. Уж
не знаю, хорошо  это или плохо. Потому у  нас и  спиртного  полный дом, хотя
папа и не пьет почти. Знаешь, почему? Чтобы  гостей встречать. Так что  пиво
пей, сколько хочешь.
     - Спасибо.
     Тут  до меня дошло, что нарциссы я оставил  внизу. Положил рядом, когда
разувался, и забыл  про них, когда поднимался. Я опять спустился вниз, нашел
в кромешной  тьме букет  из десяти нарциссов и поднялся  с  ними наверх. Она
достала из кладовки стеклянный бокал и поставила в него нарциссы.
     - Обожаю нарциссы, - сказала Мидори. - Я когда-то в  старших классах на
празднике пела "Семь нарциссов". Знаешь эту песню, "Семь нарциссов"?
     - Знаю, еще бы не знать.
     - Я в фолк-группе раньше была, на гитаре играла.
     Она разложила еду по тарелкам, напевая "Семь нарциссов".
     Обед  был приготовлен великолепно  и  мастерски,  полностью затмив  мое
воображение. На  стол были  выставлены  полные тарелки с заправленой уксусом
сырой рыбой, прозрачным бульоном, яичным супом, соленой  макрелью и солеными
баклажанами  домашнего  посола,  супом  из корней кувшинки с  соевым соусом,
кашей с грибами,  мелко нарезанной маринованной редькой, посыпанной солью  с
кунжутом. Все было приправлено в меру, на кансайский манер.
     - Как вкусно! - восхитился я.
     - Ну как, Ватанабэ? Скажи честно, не ожидал, что я хорошо готовлю?
     - Ну как... - неуверенно начал я.
     - Ты ведь из Кансая, любишь, наверное, когда все вот так приправлено?
     - Так ты специально для меня по-кансайски приготовила?
     - да  ну, кто же  до  таких  мелочей старается,  когда готовит? Мы дома
всегда так едим.
     - Так у тебя родители из Кансая?
     - Нет, папина семья  из  этих мест,  а мама  из Фукусима. У нас в родне
никого из Кансая нет, сколько ни ищи. У нас все из Токио да севера Канто.
     -  Что-то  не  пойму,  а как же  вы  тогда так  чисто по-кансайски  все
готовите? Кто научил?
     - длинная история, - сказала она, кушая яичный суп. - Наша мама терпеть
не  могла по дому  что-то делать, поэтому вообще готовить  не умела. К тому,
как видишь,  у  нас  магазин свой.  Поэтому  частенько  нас  или  в столовую
какую-нибудь есть водила, или  пирожки какие-нибудь в мясной  лавке покупала
вместо обеда,  когда ей типа некогда  была.  Я это  с детства ненавидела. Ну
просто  до смерти  ненавидела.  Приготовит,  бывает, керри тройную порцию за
раз, и каждый день его едим... И вот как-то раз,  в средней школе дело было,
в третьем классе, я  решила, что  готовить  буду  всегда сама, как положено.
Поехала в "Кинокуния" на Синдзюку, купила кулинарную  книгу,  которая больше
всех понравилась, и  всему, что там  было, научилась. Как  нож и разделочную
доску  выбирать, как ножи точить,  как с рыбой обращаться,  как  филе рыбное
нарезать,  все-все.  А  тот, кто книгу написал, был  из Кансая,  вот  так  и
получилось, что я все по-кансайски теперь готовлю.
     - Так ты это все по книге делать научилась? - пораженно спросил я.
     - Я  потом еще  денег  накопила и  на  настоящие банкеты ходила. Оттуда
много  позаимствовала. Я  все  быстро  схватываю.  Кроме  того,  правда, где
логически мыслить надо и все такое.
     -  Это никто тебя  специально  не  учил,  и  ты так готовишь,  ну ты  и
молодец!
     -  Я правда так старалась,  - сказала она и даже вздохнула. - Короче, в
семье у  нас в готовке  никто ничего не  понимал и  не интересовался. Хочешь
хороший  нож  купить или кастрюлю, а деньги у кого взять?  Хватит того,  что
есть,  говорят.  Не  понимают ничего. Как  ножом с таким  тупым концом  рыбу
потрошить?  Но  скажешь им, а  они : "Чего там  эту  рыбу потрошить?" И все.
Пришлось карманные деньги откладывать и самой все покупать : ножи, кастрюли,
котлы. Представляешь? Пятнадцатилетняя девчонка копит  карманные деньги, как
ненормальная,  чтобы котлы  покупать,  точильные  камни, сковородки. У  моих
подруг денег полные карманы, так они на них себе платья  красивые  покупают,
туфли. Несправедливо, да?
     Я кивнул, расправляясь с супом из корней кувшинки.
     -  В первом классе старшей школы я очень  хотела прибор для  жарки  яиц
купить.  Такая  вытянутая тонкая медная штука,  чтобы яйца в ней жарить  для
яичного  супа. Так я ее на деньги  купила,  на которые  новый  лифчик хотела
купить. Ну и намучалась  тогда! Три  месяца в одном лифчике ходить пришлось.
Представляешь?  Вечером  постираю,  высушу кое-как, утром  опять в нем  иду.
Иногда он просохнуть не успевал, так это  такая трагедия. В мире хуже ничего
нет, чем  в  мокром  лифчике ходить.  Особенно как подумаешь, что это  из-за
прибора, которым яичный суп готовят.
     - да уж наверное, могу представить. - кивнул я, смеясь.
     -  Поэтому,  когда мама умерла,  хоть  и  нехорошо так  говорить,  даже
обрадовалась.  Можно  стало  денег  тратить,  сколько  надо,  покупать,  что
захочешь, и теперь у меня  посуды навалом. Папа ведь совсем не контролирует,
как мы деньги тратим.
     - А когда твоя мама умерла?
     - два года  назад, -  коротко ответила  она.  -  Рак, опухоль в  мозгу.
Полтора  года  в  больнице пролежала,  мучалась  много, а  потом  вся  будто
лекарствами  пропиталась, так  и умерла, как под наркозом. Что  тут сказать,
хуже смерти не придумаешь. И  она  мучается, и вокруг все  страдают. В  доме
поэтому  ни копейки не было. Уколы надо делать по двадцать тысяч иен каждый,
ухаживать  кто-то  за мамой  должен,  вот  так  оно и получалось.  Мне школу
пропускать пришлось, чтобы за мамой ухаживать, в общем, кошмар. да еще...
     Она  начала было что-то  говорить,  но  на  полуслове  замолчала, точно
передумала, положила палочки для еды на стол и вздохнула.
     - Разговор какой-то грустный получился ни с того, ни с  сего. И  чего я
об этом заговорила?
     - Ты про мокрый лифчик начала.
     -  Вот это тот самый суп и есть. Всю душу в него вложила. - сказала она
проникновенно.
     Я доел свою порцию и почувствовал, что объелся. Она ела не особо много.
"Пока готовишь,  уже от этого  сытым становишься", сказала  она и отодвинула
тарелку первой.
     Когда  мы  закончили есть,  она  убрала  посуду и  вытерла  стол. Потом
принесла  откуда-то пачку "Мальборо", вынула из нее одну сигарету, прикурила
от спички. Она взяла в руки бокал  с нарциссами и рассматривала  их какое-то
время.
     - По-моему,  и так  неплохо. В  вазу можно  и не переставлять. Кажется,
будто у реки поблизости нарвала и в первый попавшийся стакан поставила.
     - У реки перед станцией Оцука нарвала, - сказал я.
     Она рассмеялась.
     - Ты какой-то непонятный. То ли шутишь, то ли серьезно говоришь.
     Она докурила сигарету  где-то до  половины, подперев рукой  подбородок,
затем с усилием раздавила окурок  в пепельнице. Потом стала  тереть пальцами
глаза, точно в них попал дым.
     - девушка должна сигарету поизящнее тушить, - заговорил я. - А то прямо
некультурно как-то. Не надо ее  силой гасить, берешь и тушишь потихонечку, с
краешку  начиная. Не надо ее так давить. А то  как-то слишком  получается. И
никогда не надо  из носа дым выпускать. И нормальные девушки, когда с парнем
вдвоем  обедают,  про  то,  как  три  месяца  в  одном  лифчике  ходили,  не
рассказывают.
     - А  я вот такая,  - сказала она, потирая переносицу. - Не получается у
меня курить, как надо. Иногда  балуюсь просто, а привыкнуть не могу. Еще что
скажешь?
     - девушки "Мальборо" не курят.
     - Какая разница? Какие не кури, одна и та же гадость.
     Она покрутила твердую пачку "Мальборо" в руках.
     -  С прошлого месяца курить стала.  Честно  говоря,  не то  что  сильно
курить хотелось, просто из любопытства.
     - А что вдруг решилась?
     Она сложила руки на столе и на минуту задумалась.
     - Ну как что... А ты куришь?
     - В июне бросил.
     - Почему?
     - да надоело. Кончились ночью сигареты, например, и мучаешься  потом, и
все такое. Вот и бросил. Не особо люблю от чего-то вот так зависеть.
     -  Вот  с виду и не  скажешь, а ты, оказывается, на вещи  так  серьезно
смотришь, да?
     - Не знаю, может и  так. Потому, может, и люди ко мне особо не тянутся,
из-за характера такого. Всегда такой был.
     -  Это потому,  что  кажется, что  тебе все  равно,  что ты  кому-то не
нравишься. Некоторые,  может быть, тебя и  не любят  поэтому, - сказала  она
неуверенно,  подперев  подбородок  рукой.  -  А  вот  мне нравится  с  тобой
говорить, и как ты говоришь по-особому. Вот как сейчас : "Не  особо люблю от
чего-то зависеть".
     Я  помог ей помыть  посуду.  Стоя  рядом с ней, я спросил ее,  протирая
тряпкой и ставя в сушилку посуду, которую она уже помыла :
     - А твои все куда ушли сегодня?
     - Мама на кладбище. Умерла два года назад.
     - Это я уже слышал.
     - Сестра с женихом встречается. На машине куда-нибудь кататься поехали,
наверное.  У сестры парень в автомобильной компании работает. Поэтому машины
обожает. А я не очень машины люблю.
     Она  ненадолго  опять  замолчала и  продожала мыть  посуду,  а я  молча
продолжал ее вытирать.
     - А  папа... - заговорила она снова через некоторое время. - Папа шесть
месяцев назад уехал в Уругвай и не вернулся.
     - Уругвай? - удивился я. - В Уругвай зачем?
     - Папа хотел в Уругвай  эмигрировать, дурак. Человек, с  которым  он  в
армии дружил, там  завод  держит,  вот  он  и думал,  видно, что сможет  там
устроиться  как-нибудь.  Сказал  как-то  вдруг об этом,  потом сел  один  на
самолет и улетел. Уж как мы его только ни отговаривали. Ну что в таком месте
делать, ты и языка-то не знаешь, да и не  был нигде никогда, кроме Токио. Но
все напрасно. У  папы явно сильный шок  был от  того,  что мама  умерла. Вот
что-то с головой и случилось, видно. Так сильно папа маму любил. Честно.
     Я смотрел на нее, открыв рот, не в силах что-то сказать.
     - Знаешь, что папа нам с сестрой сказал, когда мама умерла? Он сказал :
"Мне сейчас так  обидно. Чем вашу  маму потерять, да  лучше бы  я  вас обеих
потерял". Мы так растерялись, что сказать не могли ничего. А ты бы смог? Как
бы там ни было,  но  такое сказать...  Конечно,  потерять человека, которого
больше всех любил, это  тяжело,  грустно,  больно, я все  понимаю.  Мне  его
жалко. Но  разве можно родным дочерям сказать, да лучше бы вы взамен умерли,
разве не так? Это не черезчур разве?
     - Ну да.
     - Нам же это неприятно. В общем,  все у нас  в семье какие-то не такие.
Все с какими-то странностями.
     - Похоже на то, - согласился я.
     - И все-таки,  это здорово, когда  один человек другого  любит, правда?
Когда жену  любит так,  что дочерям может сказать, лучше  бы  вы вместо  нее
умерли...
     - Ну, если так посмотреть, может оно и так.
     - И вот, в Уругвай уехал. А нас бросил.
     Я вытирал посуду, ничего не говоря. Когда  я  все вытер,  она аккуратно
расставила посуду по полкам.
     - И что, от отца вестей нет?
     -  Раз  только  открытка  с  картинкой  пришла.  В  марте.  Но  никаких
подробностей не было. Очень, мол, жарко, фрукты совсем не такие вкусные, как
думал, и все типа такого.  Бред  какой-то. да  еще открытка была  с каким-то
дурацким осликом на картинке. С головой у нашего папы не все в порядке. даже
про  этого  не то друга,  не то знакомого, ни слова - нашел его, не нашел. В
конце было,  правда,  написано,  что  когда  малость на  ноги станет,  нас с
сестрой заберет.  И с тех пор ни  строчки.  Я письмо ему  написала, даже  не
ответил.
     - А если отец твой скажет ехать в Уругвай, что будешь делать?
     - Я хочу съездить. Интересно же. А сестра говорит, ни за что не поедет.
Сестра грязные вещи, грязные места терпеть не может.
     - Что, в Уругвае так грязно?
     - Не знаю, но сестра так считает. Типа  там на дорогах  ослиное дерьмо,
над ним мухи жужжат, в туалетах воды нет,  ящерицы со скорпионами ползают...
В кино,  наверное, видела где-нибудь.  Сестра насекомых ненавидит.  Что  она
любит, так это на сверкающей тачке куда-нибудь в Сенан прокатиться.
     - Хм.
     - А Уругвай - плохо, что ли? Я бы поехала.
     - А кто сейчас в магазине работает?
     - Сестра. Родственник,  что  по соседству  живет,  каждый день помогать
приходит.  доставку  делает. Я  тоже,  как  время есть, помогаю.  В  книжном
магазине тяжелой работы нет, так что потихоньку справляемся. Если совсем  ни
в какую станет, думаем магазин продать, правда.
     - Любишь отца?
     Она покачала головой.
     - Не могу сказать, что очень уж люблю.
     - Тогда почему говоришь, что в Уругвай готова ехать?
     - Потому что верю.
     - В смысле, веришь?
     - Ну да. Не  очень люблю, но верю, папе-то. Хоть он и махнул рукой и на
детей, и  на работу из-за шока, когда мама  умерла, и в  Уругвай уехал, но я
ему верю. Понимаешь?
     Я ответил, вздыхая :
     - Вроде и понимаю, а вроде и не понимаю.
     Она засмеялась, точно шутке, и слегка шлепнула меня по затылку.
     - Ну и ладно, какая разница?
     После обеда в то воскресенье одно  за другим произошли разные  события.
Странный был день. По соседству  от  Мидори загорелся дом,  и мы смотрели на
пожар  с  крыши третьего этажа, потом мы с ней поцеловались  ни с того, ни с
сего. Звучит по-дурацки, но именно так все и происходило.
     Мы говорили об университете и пили кофе, когда послышался  вой пожарной
сирены.  Судя по тому, как этот  вой постепенно усиливался, похоже было, что
пожарных  машин подъезжает все больше и больше. Под окнами  пробегало  много
людей, некоторые что-то громко кричали.
     Мидори  пошла в комнату,  откуда была  видна  дорога,  открыла  окно  и
посмотрела вниз,  потом сказала  :  "Подожди-ка  здесь",  и куда-то исчезла.
Послышалось, как гулко стучат ее ноги вверх по лестнице.
     Я в одиночку пил кофе и думал : "А Уругвай, это вообще где?" Бразилия -
знаю, Венесуэлла -  знаю, рядом там  Колумбия, думал  я,  но  где  находится
Уругвай, никак вспомнить не мог.
     Тут спустилась Мидори  и сказала :  "А ну, иди  сюда  скорее!" Я  пошел
вслед  за ней, поднялся  по  узкой крутой лестнице  и оказался на просторной
крыше. Она была гораздо выше крыш других окрестных домов, и весь район был с
нее виден.
     Через три  или четыре дома  от  нас  в небо  поднимались клубы дыма,  и
легкий  ветер  сносил их в сторону дороги. доносился сладковатый запах гари.
Мидори, почти перегибаясь через перила крыши, сказала :
     -  Это дом,  где Сакамото  живут.  Сакамото  раньше лавку  строительных
инструментов держали. Сейчас, правда, закрыли.
     Я тоже посмотрел в ту сторону, чуть  не перегнувшись  через перила. Как
назло, трехэтажное здание все загораживало, и толком ничего понятно не было,
но похоже было, что подъехало то ли три, то ли  четыре пожарных машины и они
сейчас  борются  с огнем. Но из-за узости заехать на нее  смогли только  две
машины,  остальные  ожидали  на  большой  дороге. А  на  самой  дороге,  как
полагается, галдела толпа зевак.
     - Если какие-то особо нужные вещи есть, лучше собрать и выйти отсюда, -
сказал я ей. - Сейчас ветер в обратную сторону дует, так что без разницы, но
кто знает, когда он поменяется, а тут бензоколонка  под носом. Собирай вещи,
я помогу.
     - да ничего особо нужного нет.
     - Ну  что-то же есть. Сберкнижки,  печати, расписки. Если  что,  прежде
всего без денег ведь тяжело будет.
     - Не страшно. Я все равно не побегу.
     - даже если дом загорится?
     - да, мне все равно, хоть умереть! - сказала она.
     Я посмотрел ей в  глаза. Она тоже  посмотрела мне в глаза. Я совершенно
не мог понять, насколько серьезно она говорит, а насколько шутит.Я  довольно
долго смотрел на нее, и за это время мне стало все равно.
     - Хорошо, пускай. Я тоже с тобой останусь.
     - Умрешь вместе со мной? - сказала она, сверкая глазами.
     - Ну  вот еще. Опасно  станет, я уйду.  Хочешь умереть, можешь помирать
одна.
     - Какой ты эгоист!
     - Не могу же я  с  тобой вместе умереть из-за  того, что ты меня обедом
накормила. Вот если бы ужином, тогда, может, другое дело.
     - Хм, ну ладно,  все  равно,  давай еще посмотрим отсюда, что будет, да
песни попоем. А станет опасно, тогда, если что, еще подумаем.
     - Песни?
     Она  принесла снизу две подстилки, четыре  банки пива и гитару. Мы пили
пиво, глядя на клубы дыма. Потом она запела под гитару.
     Я спросил  ее, не будут  ли соседи  про нее плохо думать за такие вещи.
думалось, что не очень-то это  правильно, пить на крыше  пиво  и петь песни,
глядя на то, как у соседей горит дом.
     - да ничего страшного. Мы на соседей вообще особо внимания не обращаем,
-  легкомысленно ответила  Мидори  и  запела  модную когда-то песню  в стиле
"folk".
     даже с  большой натяжкой ее пение  и игру на гитаре нельзя было назвать
великолепными, но сама она явно получала удовольствие. Она пела без устали :
"Lemon Tree", "Pop", "500 miles", "Куда ушли цветы", "Греби, Майкл".
     Сперва она хотела научить  меня партиям  низкого голоса и петь со  мной
дуэтом, но так как пел я  вообще неважно, то она отказалась от этой мысли  и
пела  сама,  что  приходило  на  ум.  Я  потягивал пиво и, слушая  ее пение,
внимательно наблюдал за развитием событий у горящего дома.
     дым то начинал было валить сильнее прежнего, то немного ослабевал. Люди
громко выкрикивали  какие-то распоряжения.  Громко  шумя  винтами,  прилетел
вертолет с журналистами,  сделал несколько снимков и улетел. Я подумал,  что
хорошо, если мы не попали в кадр.
     Полицейский  громко орал  через  громкоговоритель на  зевак,  чтобы они
отошли немного назад.  Плачущий ребенок звал маму. Откуда-то послышался звук
разбитого стекла.
     Потом ветер стал дуть как попало,  и до нас стали долетать белые хлопья
пепла. А Мидори все попивала пиво и пела без конца. Спев все знакомые песни,
она запела странную песню, слова и музыку к которой сочинила сама.
     "Хочу приготовить для тебя пюре,
     Но у меня нет кастрюли.
     Хочу связать для тебя шарф,
     Но у меня нет шерсти.
     Хочу написать для тебя стихи,
     Но у меня нет карандаша."
     -  Песня называется "Ничего нет", -  сказала Мидори. Слова были глупые,
мелодия тоже была глупая.
     Я  слушал эту  дурацкую песенку  и  думал :  "Если огонь  доберется  до
бензоколонки, этот дом ведь тоже на воздух взлетит".
     Она отложила  гитару в  сторону, точно  устав петь, и прильнула к моему
плечу, как пригревшаяся на солнце кошка.
     - Я эту песню сама сочинила, как тебе?
     -   Необычно,   оригинально,   хорошо   показывает  твой   характер,  -
дипломатично ответил я.
     - Спасибо. Главная тема - "ничего нет".
     - Я догадался.
     -  Хм,  знаешь, я  все про  то,  как моя мама  умерла,  -  сказала она,
повернувшись ко мне.
     - Угу.
     - Мне нисколечки грустно не было.
     - Угу.
     - И когда папа исчез, совсем не огорчилась.
     - да?
     - да. Как-то это неправильно, тебе не кажется? Эгоистка я, да?
     - Но были же причины тому какие-то. Ну, из-за чего так получилось.
     - Ну да, были кое-какие, - сказала она и продолжила. - От того у нас  и
было все так непонятно, в семье  нашей. Но я всегда так считала, что как  бы
там ни было, но если что-то нас разлучит, что с  папой, что с мамой, будь то
смерть или жизнь,  то мне будет грустно. Но вышло по-другому. Не одиноко, не
тяжело, даже воспоминаний никаких. Только во сне иногда вижу. Маму вижу, как
она в  темноте  смотрит на меня  и говорит  : "Стыдно тебе, что  я  умерла?"
Радостного  тоже  мало, что мама померла. Просто не грустно мне от  этого, и
все. Честно сказать, ни одной слезы не пролила тогда. В детстве, когда кошка
моя умерла, я всю ночь проревела.
     Я подумал, отчего  так  сильно  может  идти дым.  Огня  не видно, и  не
похоже,  что появится. Просто дымит и дымит  без перерыва. Что там может так
долго гореть, удивлялся я.
     - Но не я одна в этом виновата. Я тоже эгоистка.  Это я признаю. Но мне
кажется, что если бы они - папа  с мамой - немножко больше меня любили, я бы
тоже  по-другому себя чувствовала. Тогда, в  смысле, мне  было бы грустно. -
думаешь, не любили они тебя?
     Она подняла голову и посмотрела мне в лицо. Потом, кивая, сказала :
     - Что-то среднее между "недостаточно"  и "слишком  мало". Всегда от  ее
нехватки голодала. Хоть  разок  хотелось  любви  получить  досыта.  Чтобы аж
хотелось сказать : "Хватит  уже,  сейчас  лопну, спасибо".  Хоть разок, хоть
один разок. Но они ни разу мне ничего подобного не дали. Попросишь о чем-то,
они только  отмахиваются,  нечего, говорят, деньги транжирить, всегда только
так. Я  поэтому так задумала.  Найду  человека, который круглый год все  сто
процентов  обо мне  будет думать  и  меня  любить, и сама сделаю так, что он
будет мой. В начальной  школе  так решила, то  ли  в пятом классе,  то ли  в
шестом.
     - Ну ты даешь, - восхищенно сказал я. - Ну и как успехи?
     - Трудно это, - сказала  Мидори. Потом смотрела  какое-то время на дым,
словно о чем-то размышляя. -  Наверное, это оттого, что ждала слишком долго.
Я ведь что-то совершенно идеальное ищу. Поэтому трудно.
     - Идеальную любовь?
     - Нет, хоть у меня аппетиты и большие, но на  такое я не надеюсь. А вот
чтобы все абсолютно делал так, как я хочу. Вот  например, если  я тебе скажу
сейчас,  что  хочу  клубничный торт, и  ты тогда  все  бросаешь и бежишь его
покупать. Потом ты прибегаешь, запыхавшийся, и говоришь : "Вот, Мидори, твой
клубничный торт",  и протягиваешь его мне. А я говорю: "Ха, а я  уже его  не
хочу", и выбрасываю его в окно. Вот чего я хочу.
     -  Тут  ведь  любовь  вообще  ни  при  чем,  -  сказал  я  с  некоторым
разочарованием.
     - При чем. Просто ты не понимаешь,  - сказала Мидори. - для женщины это
бывает иногда очень важно.
     - Выбросить клубничный торт в окно?
     - да, я  хочу, чтобы  мой мужчина  тогда  так сказал  : "Ладно, Мидори,
извини, я виноват. Я  ведь должен был догадаться, что ты не  хочешь есть мой
клубничный торт. Я глуп, как куча  ослиного дерьма. В знак извинения я куплю
тебе что-нибудь другое. Чего ты хочешь? Шоколадный мусс, сырный пирог?"
     - И что тогда?
     - Я всегда буду его любить  так же сильно, как он будет вот так со мной
обращаться.
     - Все это крайне нерационально.
     -  Но для меня  это  и есть  любовь.  Хотя никому  этого, наверное,  не
понять, - сказала Мидори, слегка качая головой, положив ее мне на  плечо.  -
для  некоторых людей любовь начинается с  чего-то очень  несущественного или
нелепого. Но если не с него, то вообще не начинается.
     - Просто первый раз вижу, чтобы девушка так рассуждала, как ты...
     - Так очень многие рассуждают.
     Она продолжала говорить, царапая что-то ногтями.
     - Но  я правда по-другому не могу рассуждать. Я  ведь просто все честно
говорю. Я  не  думаю,  что мои мысли  от  чужих сильно  отличаются,  да и не
стремлюсь к этому. Но когда я честно говорю, все думают, что я или шучу, или
притворяюсь. Поэтому часто все осточертевает.
     - Поэтому хотела тут сгореть, если пожар будет?
     - Ой, это совсем не то. Это же просто из любопытства.
     - В огне сгореть?
     -  да  нет,  просто  хотела посмотреть, какая у тебя реакция  будет,  -
говорила она. -  Но самой смерти я не боюсь. Честно.  В  дыму  задохнуться и
умереть, что тут такого? Это же мгновенно  все. Совсем не страшно. В смысле,
по  сравнению  с тем,  как  у  меня на  глазах  моя  мама  умирала  и другие
родственники.  А  ведь  все мои  родственники чем-то  тяжелым болели и долго
мучались перед  смертью. У нас в роду это,  наверное, наследственное.  Очень
много времени  проходит,  пока умирают.  В конце уже вообще было  непонятно,
живой он или  уже умер.  А когда в сознании, уже ничего, кроме боли и тоски,
не чувствует.
     Я взял ее "Мальборо" и закурил.
     - Я вот такой смерти боюсь. Когда  тень смерти  медленно-медленно жизнь
из тебя вытесняет, очнешься, а вокруг только тьма, и ничего не видно, вокруг
все тебя больше как мертвого воспринимают,  чем как живого. Не  хочу так.  Я
такого ни за что не вынесу.
     Спустя   минут   тридцать   после   этого  огонь-таки   погас.   Сильно
распространиться  ему не удалось, и пострадавших, кажется, не было. Пожарные
машины тоже уехали, оставив только  одну, и люди разошлись с торгового ряда,
оживленно  переговариваясь.  Полицейская  машина,  регулировавшая  движение,
осталась  и стояла на дороге, вращая мигалкой. Невесть откуда  взявшиеся две
вороны сидели на электрическом столбе, глядя на то, что происходит на земле.
     После  того, как пожар  был  потушен, Мидори,  казалось, как-то сникла.
Расслабленно  сидела и тупо смотрела куда-то в небесную даль. И почти ничего
не говорила.
     - Устала?
     - да нет, - ответчала она. - Просто расслабилась, давно  так не делала.
Без мыслей всяких...
     Я посмотрел ей  в глаза, она тоже посмотрела мне в глаза. Я обнял ее за
плечи и поцеловал в губы.  Она лишь слегка  повела  плечами, но тут же опять
полностью расслабилась и закрыла глаза. Пять или  шесть секунд мы неподвижно
сидели и целовались.
     Лучи осеннего солнца отбрасывали на ее щеки тени от ее ресниц,  и видно
было,  как  они  тонко трепещут.  Это был  нежный  и  теплый,  и  совершенно
бесцельный поцелуй.
     Если бы  мы  не сидели  на  крыше под лучами  послеобеденного  осеннего
солнца,  попивая пиво и глядя  на пожар, у  нас бы с ней не  было в тот день
никаких поцелуев, и она, думаю, чувствовала то же самое.
     Глядя сверху на сверкающие крыши домов,  на дым, на красных стрекоз, мы
почувствовали   какою-то   теплоту   и   близость,   и   нам,   по-видимому,
подсознательно захотелось в  каком-то  виде это сохранить. Именно таким  был
наш поцелуй. Однако, разумеется, как и  все  поцелуи,  не  содержать в  себе
никакой опасности он не мог.
     Первой  заговорила  Мидори.  Она  тихонько  взяла меня  за  руку. Потом
сказала так,  словно что-то ей мешало  говорить, что у  нее есть  парень.  Я
сказал, что об этом и так смутно догадывался.
     - А у тебя любимая девушка есть?
     - Есть.
     - Тогда почему ты по воскресеньям всегда свободен?
     - Сложно объяснить.
     Тут  я  почувствовал,  что минутное  послеполуденное  очарование ранней
осени уже куда-то пропало.
     В пять  часов я сказал, что мне пора  на  работу, и вышел из ее дома. Я
предложил ей выйти  вместе и  перекусить  где-нибудь,  но  она сказала,  что
кто-нибудь может позвонить, и отказалась.
     - Ненавижу  целый день дома сидеть и ждать, когда  позвонит кто-нибудь.
Когда одна остаюсь, такое ощущение, что тело как бы  гниет по чуть-чуть. Все
сгниет, разложится, и в конце останется только мутная зеленая лужа и в землю
впитается. Останется одна  одежда. Такое ощущение у меня,  когда целый  день
одна сижу.
     - Если когда опять надо будет звонка ждать, могу побыть с тобой вместе.
С условием, что обедом накормишь.
     - договорились. И пожар после обеда подготовлю, как всегда.
     (  На  следующий  день  на  лекции  по  "Истории  драмы  II" Мидори  не
появилась. После  лекции  я  пошел в  студенческую столовую, съел в одиночку
невкусный обед, потом сел на солнышке и  стал смотреть по сторонам. Рядом со
мной две студентки  вели какую-то длинную беседу. Одна бережно, как ребенка,
прижимала к груди теннисную ракетку, другая держала в руках несколько книг и
пластинку Леонарда Бернштейна (Leonard Bernstein).
     Были  они  довольно  симпатичные  и  разговаривали  очень  радостно. Со
стороны  клубного  здания  было слышно,  как  кто-то отрабатывает  гаммы  на
бас-гитаре.  Видно  было,  как  там и  сям  студенты по четверо  или  пятеро
высказывали  каждый свое  мнение  по  поводу какого-то  события  или  просто
смеялись и кричали.
     На автостоянке  кучка  ребят упражнялась  на  скейтборде, а  мимо них с
опаской проходил преподаватель с кожаным портфелем под мышкой. Во внутренней
части  двора  студентки в  летних шляпках сидели на земле,  поджав под  себя
ноги,  и  рисовали стенгазету о проникновении  американского  империализма в
Азию. Это была обычная картина обеденного перерыва в университете.
     Но в кои-то веки наблюдая эту картину, я внезапно сделал одно открытие.
Все люди  вокруг были каждый по-своему счастлив. Не знаю, правда ли они были
счастливы, или только  так  казалось.  Однако  в  этот приятный  день  конца
сентября  все люди выглядели счастливыми, и от этого я почувствовал себя еще
более одиноким, чем  обычно.  Мне  подумалось,  что один я  в эту картину не
вписываюсь.
     Тут  мне подумалось  : "А в какую картину  я вообще вписывался  все эти
годы?"   Последняя  радостная   картина,  которую  я  помнил,  была  картина
биллиардной в районе порта, где мы вдвоем с Кидзуки играли в  биллиард. В ту
ночь  Кидзуки  умер, и с  тех  пор  между  мной  и остальным миром  возникло
какое-то отчуждеие и холод.
     Я задумался, кем вообще был для меня парень по имени Кидзуки. Но ответа
не находил.
     Единственное, что я чувствовал, это  то, что из-за смерти Кидзуки часть
моих способностей, называемых  Adore Sence, была, похоже, утрачена полностью
и  навсегда. Я чувствовал и осознавал  это наверняка.  Но что это означает и
каков может быть результат, было за пределами моего разумения.
     Я долго сидел там и  убивал время, глядя на облик кампуса и проходивших
по нему людей. Когда обеденный перерыв  закончился, я пошел в  библиотеку  и
стал готовиться к занятиям по немецкому языку.
     (  В  субботу той недели ко мне в комнату зашел Нагасава и сказал,  что
может получить на меня разрешение не ночевать в общежитии,  так что не пойду
ли я  с ним повеселиться. Я согласился. За прошедшую неделю у  меня в голове
накопился страшный бардак, и мне  хотелось с кем-нибудь переспать, все равно
с кем.
     Вечером  я  сходил   в   душ,   побрился  и   надел   поверх  водолазки
хлопчатобумажную  рубаху.  Мы с  Нагасавой  поужинали  в  столовой,  сели на
автобус и поехали на Синдзюку.
     Мы сошли с автобуса в шумном 3-ем квартале Синдзюку, зашли в бар,  куда
ходили всегда, и стали ждать подходящих девчонок. Этот бар отличался обилием
посетительниц,  но в тот вечер ни одна девушка к нам не подходила. Мы сидели
там часа два, попивая виски с содовой так, чтобы не опьянеть. две миловидных
девушки присели у стойки бара  и  заказали "Гимлет" и  "Маргариту". Нагасава
двинулся их обрабатывать, словно того и ждал, но они ждали своих парней. Тем
не менее они приветливо поболтали с нами, а когда пришли те, кого они ждали,
ушли к ним.
     Нагасава предложил  сменить место  и  увел меня  в  другой бар. Бар был
маленький и  находился  в проулке, но  в  нем был полно посетителей и весьма
шумно.
     За столиком  посредине сидело трое  девушек, мы подошли к ним  и  стали
болтать впятером. Складывалось все неплохо.  Все были достаточно  пьяны.  Но
когда мы предложили  им пойти выпить еще в другом месте, они сказали, что им
пора идти, так как скоро закроют двери.
     Похоже,   они  все  трое  жили  в  одном  женском  общежитии  какого-то
университета.  день был поистине  неудачный. Мы опять поменяли место, но все
без толку. Непонятно почему, но девушки сегодня к нам никак не шли.
     В пол-двенадцатого  Нагасава решил, что сегодня  ничего  не  выйдет,  и
сказал :
     - Извини, зря тебя за собой протаскал.
     - Я в порядке. Уже  от того рад, что узнал,  что и  у  тебя  такие  дни
бывают.
     - Где-нибудь раз в год и такое бывает.
     Честно говоря, мне уже никакого секса не хотелось.
     Шляясь  в  субботу  в  течение  трех часов  по  ночной  улице Синдзюку,
израсходовав непонятного происхождения,  смесь похоти и  алкоголя, энергию и
глядя  на  такой  мир,  я  ощутил  ненужность, низость  и  ничтожность своей
собственной похоти.
     - Что делать будешь, Ватанабэ? - спросил меня Нагасава.
     - В кино пойду на ночной сеанс. давно в кино не был.
     - Я тогда к Хацуми поеду. Хорошо?
     - А отчего же нехорошо? - сказал я, смеясь.
     - Если хочешь, могу с одной девчонкой познакомить, у которой сможешь на
ночь остаться, ты как?
     - да нет, сегодня хочу кино посмотреть.
     - Ну извини. В следующий раз оторвемся, - сказал он и исчез в толпе.
     Я пошел  в гамбургерную,  съел чизбургер, выпил горячего кофе, а  когда
слегка  протрезвел,  пошел  в  ближайший  кинотеатр и посмотрел  фильм  "The
Graduate".
     Кино показалось не слишком интересным, но больше заняться было нечем, и
я посмотрел его еще раз. Потом вышел  из кинотеатра  и  бесцельно бродил  по
опустевшему в эти почти четыре часа утра Синдзюку, погрузившись в раздумья.
     Устав ходить, я зашел в ночное кафе, выпил чашку кофе и решил скоротать
время до первого поезда метро  за чтением книги. Спустя  какое-то время кафе
наполнилось людьми, ожидавшими, как и я, начала работы метро.
     Ко  мне  подошел  официант, извинился  и  попросил разрешения подсадить
других посетителей.  Я все  равно  читал  книгу, и  причин возражать,  чтобы
кто-то сел рядом, не было.
     Ко мне подсели две девушки. Обе были ровесницы, примерно одного со мной
возраста, не сказать, что красавицы, но вполне нормальной внешности.
     Одеты  и накрашены они  были неброско,  и  не  похожи были на тех,  что
обычно  слоняются  по Кабуки-те до  пяти утра.  Я подумал, что они наверняка
из-за чего-то опоздали на последний поезд.
     Они, похоже,  были довольны, что их подсадили  к такому,  как я.  Я был
опрятно  одет, с вечера побрился, да  еще и увлеченно читал "Волшебную гору"
Томаса Манна.
     Одна  из  девушек была покрупнее,  одета была в серую толстовку и белые
джинсы,  держала руках здоровенную сумку из  кожзаменителя, и  в ушах у  нее
было по здоровенной серьге в виде ракушки. Вторая была поменьше, носила очки
и была одета в синий  кардиган поверх клечатой рубашки, а  на пальце  носила
кольцо с  бирюзой.  У той,  что  поменьше, похоже, было привычкой то  и дело
снимать очки и надавливать на глаза.
     Обе они заказали по "cafe  au lait" и пирожному и ели пирожные, запивая
их кофе, тихонько о чем-то споря. Та, что покрупнее, несколько раз кивала, а
та, что поменьше, каждый раз на это мотала головой. Громко играла музыка, то
Marvin Gaye, то "Bee Gees", и невозможно было расслышать, о чем шла речь, но
похоже было, что та, что поменьше, отчего-то страдала, а  та, что покрупнее,
старательно ее утешала.
     Я делал  вид, что читаю,  а сам следил  по очереди то  за  одной, то за
другой.
     Маленькая девушка ушла  в туалет,  взяв  сумочку в  охапку,  а  большая
обратилась  ко мне : "Извините пожалуйста". Я отложил книгу и  посмотрел  на
нее.
     - Вы случайно не знаете, где тут можно выпить сейчас поблизости?
     - В шестом часу утра? - удивленно переспросил я.
     - да.
     -  Сейчас же двадцать минут шестого, люди все давно протрезвели и домой
идут.
     - да я знаю... - она запнулась  на  полуслове, точно  стесняясь.  -  Но
подруга выпить очень хочет. Ну, обстоятельства разные.
     - Разве только поехать домой остается и там пить.
     - да мне в пол-восьмого надо на поезде в Нагано ехать.
     -  Тогда  разве что  остается купить  что-нибудь  в  автомате  да  пить
где-нибудь на улице.
     Она спросила меня, не мог бы  я пойти с ними. девушкам  одним, мол, так
было  поступать  неудобно.  На  Синдзюку  мне  к  тому  времени  приходилось
сталкиваться  с  кое-какими странными  вещами,  но чтобы  в  двадцать  минут
шестого утра  совершенно  незнакомые  девушки предлагали  мне с ними выпить,
такое было впервые.
     Отказывать было неудобно,  да и время еще оставалось, так что я купил в
ближайшем  автомате  несколько  бутылок  "Масамунэ"  и  кое-какой   нехитрой
закуски,  прошел  с   ними  на  площадь   у   западного   входа  и   устроил
импровизированный банкет.
     Обе, как оказалось, работали в  одном отделении туристической компании.
Обе  они в  этом году закончили специализированный вуз,  сразу устроились на
работу и были близкими подругами.
     Суть дела заключалась в том, что у  маленькой девушки был парень, и они
встречались уже где-то год, но недавно ей стало известно, что он встречается
к тому же с другой, и очень от этого страдала.
     У старшего брата большой девушки в  этот день  была свадьба, и накануне
вечером ей надо было ехать домой, но она провела ночь с подругой на Синдзюку
и теперь собиралась ехать утром в воскресенье первым экспрессом.
     - А как ты узнала, что он с другой спит? - спросил я у маленькой.
     Она машинально вырывала из земли под ногами траву.
     - Я дверь его комнаты открываю, а он там с  ней этим занимается у  меня
перед носом. Тут уж как не узнать?
     - И когда это было?
     - Позавчера вечером.
     - Хм... И что же, он даже дверь не запер?
     - Ну да.
     - Почему, интересно? - сказал я.
     - Откуда я знаю? Не знаю я.
     - Но это же шок настоящий, ты  понимаешь? Это же вообще гнусно как. Как
она себя должна чувствовать? - сказала большая девушка с сочувствием.
     - Ничего посоветовать не могу, но стоит,  наверное,  обоим  поговорить.
Хотя главное, сможешь ли ты его простить или нет, - сказал я.
     -  Никому не понять,  что я чувствую, - безразлично  сказала маленькая,
по-прежнему продолжая рвать траву.
     С западу прилетела стая  ворон  и  промчалась в  небе  над  универмагом
"Одакю".  Совсем рассвело. Мы втроем говорили  о  том, о сем,  когда подошло
время большой ехать, и мы подарили оставшуюся  выпивку  нищему  в  подземке,
купили большой девушке билет и посадили ее на поезд.
     Когда ее  поезд исчез  из вида, я и маленькая девушка, не сговариваясь,
пошли в мотель. Ни я, ни она не испытывали особого желания переспать, просто
казалось, что без этого не обойтись.
     В мотеле я первым разделся и пошел в ванную, растянулся в ванне  и стал
пить пиво, испытывая почти полное самоотрешение.
     Она тоже вошла следом за мной, и мы оба улеглись в ванне. Мы молча пили
с ней пиво. Сколько ни пили, не могли опьянеть, и спать не хотелось. Кожа  у
нее была белая и гладкая, и ноги были очень красивые. Я сделал комплимент ее
ногам, она хмуро поблагодарила.  Но,  оказавшись в постели, она стала совсем
другим человеком.
     Она очень чутко реагировала на мои прикосновения, извивалась и стонала.
Когда я  вошел в нее, она с силой вонзила ногти в мою спину,  а когда начала
кончать, шестнадцать раз выкрикнула чье-то имя. Я сосредоточенно считал  их,
чтобы попозже кончить. Так мы и заснули.
     Когда я проснулся в пол-первого, ее  нигде не было. Не было  ни письма,
ни  записки.  От того, что выпил столько в непривычное время дня, в голове с
одной стороны чувствовалась странная тяжесть.
     Я принял душ, прогоняя  сонливость,  побрился, сел, как  был  голый, на
стул  и выпил  сок из холодильника. Потом одно за  другим  вспомнил все, что
было  вчера. Все вспоминавшиеся происшествия казались нереальными  и странно
неузнаваемыми, точно были зажаты между двух-трех кусков стекла, хотя все без
сомнения произошли  со мной.  На столе  стоял стакан  из-под  пива, в ванной
лежала использованная зубная щетка.
     Я недорого пообедал  на Синдзюку, зашел в телефонную будку  и  позвонил
Мидори.  Подумалось  вдруг,  что она, может быть, опять дежурит на телефоне.
Послышалось  гудков  пятнадцать,  а  трубку никто не  поднял. Через двадцать
минут я попробовал позвонить еще раз, но с тем же результатом.
     Я сел на автобус и вернулся в общежитие. В почтовом ящике на входе меня
ждал конверт экспрес-почты. Это было письмо от Наоко.
 
 

Глава 5. Письмо, прилетевшее из "Амире"

 
 
     "Спасибо за письмо", - писала Наоко. Мое письмо  из дома Наоко сразу же
было переправлено "в это место". В  ее письме было написано, что мое  письмо
ее не только не огорчило, но и, честно говоря, ужасно обрадовало, и она в то
время как раз думала, что надо бы самой мне написать.
     Дочитав до этого места, я  открыл  окно, снял рубаху и сел  на кровать.
Послышалось, как поблизости воркуют в гнезде голуби. Ветер шевелил штору.
     Я  весь отдался  нахлынувшим  мыслям, держа в руке семь  страниц письма
Наоко. Я всего  лишь прочел первые  несколько строк, а реальный  мир  вокруг
меня весь словно  начал терять свои краски. Я  закрыл глаза и долго приводил
свои чувства в норму. Потом глубоко вздохнул и продолжил читать дальше.
     "Вот уже почти  четыре месяца, как я  приехала  сюда. Последние  четыре
месяца я много думала о тебе. И чем больше думала,  тем чаще приходила мне в
голову мысль, не была ли я к тебе несправедлива.  Думаю,  что  мне следовало
быть с тобой более точным человеком и действовать справедливее.
     Не  знаю, впрочем, может  быть, и не  совсем правильно  так рассуждать.
Ведь  в  основном  мои  ровесницы  таких  слов,   как  "справедливость",  не
используют. Обычную  девушку ведь,  как правило,  не интересует, справедливо
что-либо или нет.
     Самая простая  девушка  думает больше не  о том, что справедливо, а что
нет, а о том, что такое красота, или о том,  как ей стать счастливой.  Слово
"справедливость"  все-таки  используют  мужчины.  Но   сейчас  мне  наиболее
подходящим кажется слово "справедливость".
     Наверное,  такие вопросы, как что такое красота, как  стать счастливой,
для  меня слишком  скучные  и  трудные,  и  поэтому  я  склоняюсь  к  другим
критериям. Таким, например, как справедливость, честность, универсальность.
     Но как бы там ни было, я думаю, что была к тебе  несправедлива. Поэтому
я, наверное, заставляла тебя мучаться и причиняла тебе боль.
     Этим самым я сводила с ума саму себя  и причиняла боль самой себе. Я не
оправдываюсь и не защищаюсь, но это правда  было так. Если я оставила в тебе
какую-то  рану,  то  эта  рана не  только  твоя, но  и  моя. Поэтому не надо
ненавидеть меня за это.
     Я  несовершенный человек. Я гораздо более несовершенный человек, чем ты
думаешь. Я не хотела бы,  чтобы  ты меня за это  ненавидел.  Если ты станешь
ненавидеть  меня,  я  просто  рассыплюсь  на  кусочки.  Я не  могу  с чем-то
справиться, спрятавшись в панцирь, как ты.
     В  действительности я не очень-то знаю,  что  ты за человек, но  иногда
бывали моменты, когда почему-то мне так казалось. Поэтому порой я очень тебе
завидовала, и, возможно, из-за этой зависти и позволила тебе больше, чем это
было необходимо.
     Возможно, такой взгляд на вещи черезчур аналитичен. Как ты считаешь?
     Метод лечения здесь, где  я сейчас, черезчур аналитичным назвать  никак
нельзя. Но в моей ситуации, несколько месяцев находясь на лечении, все равно
в большей или меньшей  степени  начинаешь анализировать. Это случилось из-за
этого, а это означает  то-то, поэтому получается так-то. Не  знаю,  помогает
такой  анализ  проще  взглянуть  на мир или позволяет  более детально  в нем
разобраться.
     Но в любом случае я чувствую сама,  что мне намного лучше, чем тогда, и
окружающие это подтверждают.
     И  письма мне не  удавалось написать  вот так спокойно уже очень давно.
Письмо, что  я послала тебе в  июле, писала, точно выжимая  из себя по капле
(честно говоря, совершенно не помню, о чем  я тогда писала; не знаю, не было
ли то письмо слишком резким), но в  этот  раз  пишу  совершенно со спокойной
душой.
     Чистый  воздух, изолированный от  всего  тихий мир,  правильный  режим,
ежедневные физические упражнения, похоже, именно это мне было необходимо.
     Как хорошо,  что  можно  кому-то  написать  письмо.  Это  действительно
здорово, когда  можешь вот  так  сесть  за стол, взять карандаш  и написать,
когда хочешь передать свои мысли кому-то.
     Конечно,  когда напишешь  все на бумаге, то  кажется, что смог выразить
только какую-то часть  того, что хотел сказать, но и это, по-моему, неплохо.
Я сейчас счастлива  уже от того,  что появилось  желание  кому-то  о  чем-то
написать. Потому и пишу вот так сейчас тебе.
     Сейчас  пол-восьмого вечера. Я уже и поужинала, и ванну приняла. Вокруг
тишина,  за  окном темно. Ни огонька не видать. Здесь очень красивые звезды,
но сегодня темно, и их не видно. Здесь все до одного прекрасно разбираются в
звездах и объясняют мне: вот созвездие Девы,  вот созвездие Стрельца. Видно,
будешь все знать о звездах, если нечем заняться, когда кончается день.
     По  той же  причине  люди здесь хорошо  разбираются  в птицах, цветах и
насекомых.  Разговаривая с  такими людьми, осознаю, насколько  мало  знала о
столь многих вещах, и  жутко радуюсь от того, что хотя бы таким образом  это
осознала.
     Здесь проживает всего около  семидесяти человек. Кроме них еще двадцать
с лишком человек персонала. Место здесь очень просторное, так что это совсем
не так много. Скорее, может, даже подойдет слово "безлюдно".
     На  все четыре  стороны  сплошная  природа, и все люди  живут спокойной
жизнью.  Так спокойно,  что иногда  задумываешься,  не это  ли действительно
правильный мир. Но это,  разумеется, не так. Так  может  получаться от того,
что мы живем здесь в силу определенных обстоятельств.
     Я  занимаюсь теннисом  и  баскетболом.  Баскетбольную  команду  набрали
вперемежку из пациентов (не люблю слово "пациент", но ничего не поделаешь) и
персонала.  Но  во   время  игры  так  увлекаемся,   что  становится  трудно
определить, где пациенты, а где персонал.
     Это  несколько странно. Странно,  что,  когда  во  время  игры смотришь
вокруг себя, люди все до одного видятся искаженно.
     Как-то  раз лечащий врач  мне так сказал,  что  в  каком-то  смысле мои
ощущения  правильные. Он сказал,  что мы в этом месте не для того, чтобы эти
искажения  исправить, а для того, чтобы к ним привыкнуть. Что у нас проблема
в том, что мы эти искажения не можем признать и принять.
     Он говорит, что как у всех людей отличается походка, так каждый человек
на свой манер чувствует, рассуждает, смотрит на вещи, и  как ни  пытайся это
исправить, ни с того, ни с сего оно не исправится, а если пытаться выправить
насильно, то что-то другое искажается.
     Хотя, конечно, это сильно упрощенное  объяснение,  и это не  более, чем
какая-то  часть проблем, которые нас  одолевают,  но  мне  показалось, что я
как-то смутно догадалась, о чем он хотел сказать.
     Возможно, мы действительно не можем приспособиться к своим  искажениям.
Поэтому мы  не можем как следует совладать с реальными страданиями  и болью,
вызываемыми  этими  искажениями, и  от  того находимся в  этом  месте, чтобы
подальше от них уйти.
     Пока мы  находимся здесь, мы можем не  мучать  других  людей и  не быть
мучимыми  другими. Потому что все мы знаем о себе, что  мы  "с искажениями".
Это и есть то, что совершенно отличает этот мир от внешнего. Во внешнем мире
многие люди живут, не осознавая своей искаженности.
     Но в этом нашем  маленьком  мире именно искаженность  является  главным
обстоятельством.  Как  индейцы  носят   перья   в   своих   волосах  в  знак
принадлежности к своему роду, так мы носим в себе  свою искаженность. И тихо
живем так, чтобы не повредить друг другу.
     Кроме   спорта  мы  еще   занимаемся   выращиванием  овощей.  Помидоры,
баклажаны,  огурцы, арбузы,  клубника,  лук,  капуста, редька,  еще кое-что.
Выращиваем все, что можем. Используем также теплицу.
     Для людей, живущих здесь, выращивать овощи привычное и любимое занятие.
Они читают книги, приглашают специалистов и  целыми  днями, бывает,  говорят
лишь о том, какие удобрения лучше, да о качестве почвы.
     Я  тоже очень  полюбила  выращивать  овощи. Наблюдать, как  каждый день
всевозможные фрукты и овощи подрастают по чуть-чуть,  это  очень впечатляет.
Ты  пробовал выращивать  арбузы? Арбуз  растет  быстро, прямо  как маленькое
животное.
     Мы живем, каждый  день питаясь свежими овощами и фруктами. Мясо и рыбу,
конечно,  тоже подают, но здесь со временем их уже не так  хочется есть, как
раньше. Слишком уж свежие и вкусные здесь овощи.
     Иногда мы  ходим собирать  дикие  коренья и  грибы. По  ним  тоже  есть
специалист (если посмотреть, тут  одни  специалисты), и он подсказывает: это
пойдет, это не пойдет. Я благодаря этому на три килограмма поправилась с тех
пор, как сюда  приехала.  Самый  подходящий  для  меня  вес.  Все  благодаря
движению и систематическому питанию.
     В остальное время мы читаем книги, слушаем музыку,  занимемся вязанием.
Телевизора  или радио тут нет, зато  есть  хорошая библиотека и фонотека.  В
фонотеке есть все  от полного  собрания симфоний Малера (/Gustav Mahler/) до
"Битлз", и я постоянно беру там пластинки и слушаю у себя в комнате.
     Проблема здесь в том, что если  сюда приехал, уезжать потом не  хочется
или  страшно.  Пока  мы живем  здесь, наши  души обретают умиротворенность и
теплоту.   Мы  начинаем  относиться  к  своей  искаженности  как  к  чему-то
естественному и чувствуем, как поправляемся. Но примет ли нас такими внешний
мир, я до конца уверенной быть не могу.
     Лечащий  врач  говорит,  что сейчас мне самое  время понемногу начинать
общение с  посетителями. "Посетители", значит нормальные люди из нормального
мира,  и когда  я  слышу  это  слово,  ничье  лицо,  кроме  твоего,  мне  не
вспоминается.
     Честно  говоря, с  родителями  мне  встречаться  особо  не хочется. Они
сильно переживают  из-за  меня,  и  от разговора  с ними  мне станет  только
тяжелее.
     А еще мне надо кое-что тебе объяснить, хоть и не знаю, получится у меня
как надо, или нет, но это очень важно, и избежать этого нельзя.
     Но не думай из-за этих  слов, что я тебе  навязываюсь. Я ни для кого не
хочу становиться обузой. Я почувствовала, как хорошо ты ко мне относишься, и
мне от этого  радостно.  Поэтому  я просто  откровенно  говорю тебе об  этих
чувствах.
     Сейчас  я очень нуждаюсь в  таком  отношении. Если  тебе в тягость было
что-то из того, что я сказала, я прошу у тебя прощения. Извини меня.
     Как  я  уже  сказала  раньше,  я  более несовершенный  человек, чем  ты
думаешь.
     Иногда я думаю об этом. Если  бы ты  и я встретились  в  естественных и
обычных условиях и почувствовали  симпатию друг к другу, как  бы оно  вообще
получилось?  Если  бы я  была  нормальной, ты был бы  нормальным (хотя ты им
всегда был), Кидзуки бы не было, как бы все получилось? Однако  для  нас это
"если" слишком велико.
     По  крайней мере  я  стараюсь, чтобы  стать  справедливой  и искренней.
Сейчас я  по-другому  не могу. Таким образом я хочу хоть  немного донести до
тебя свои чувства.
     В  этом   учреждении,  в  отличие  от  обычной  больницы,   встречи   с
посетителями, как правило, не ограничены. Если позвонишь за день  раньше, мы
всегда можем  встретиться.  И есть можем  вместе, и  есть где  переночевать.
Когда у тебя  будет возможность, приезжай ко мне. Хочу с тобой  встретиться.
Посылаю  тебе план, как меня найти. Извини,  что письмо получилось длинное."
Прочитав  письмо до  конца, я перечитал его заново.  Потом  спустился  вниз,
купил в автомате кофе, вернулся  и выпил  его,  перечитывая письмо  еще раз.
Затем  вложил семь  страниц письма  обратно в  конверт и положил на стол. На
розовом конверте  мелким и разборчивым, даже  казавшимся  слишком прямым для
женского  почерком было написано  мое  имя  и  мой адрес. Я  сел за  стол  и
некоторое время  рассматривал конверт. В адресе на обратной стороне его было
написано : "Амире".
     Название было загадочное. Я  сосредоточенно думал  о нем минут пять или
шесть и  наконец сообразил, что это,  не иначе, от французского слова  "ami"
(/друг/).
     Положив  письмо в  ящик  стола,  я переоделся и  вышел. Казалось,  что,
находясь  рядом с письмом,  я  буду перечитывать  его  еще  и десять раз,  и
двадцать.
     Я бесцельно бродил  по воскресным  улицам Токио, как когда-то вдвоем  с
Наоко. Я ходил туда-сюда по городским  улицам, вспоминая строчку за строчкой
из  ее  письма и  приводя в порядок свои мысли о нем. Я вернулся в общежитие
уже когда стемнело и  попытался дозвониться до "Амире", где была  Наоко,  по
междугородней связи.
     Трубку  поднял оператор и спросил, по какому я  вопросу. Я  назвал  имя
Наоко, сказал, что  хотел бы повидаться с ней завтра после обеда, и спросил,
возможно  это  или нет.  Оператор спросил мое имя  и велел  позвонить  через
тридцать минут.
     После ужина я  позвонил еще раз.  Та же  самая женщина подняла трубку и
сказала: "Повидаться можете, так что приезжайте непременно".
     Я поблагодарил  и повесил трубку, затем сложил в рюкзак смену одежды  и
туалетные  принадлежности.  Потом  пил  брэнди  и  читал брошенную  было  на
половине "Волшебную  гору", пока не заснул. И все же заснул с трудом  уже во
втором часу ночи.
 
 

Глава 6. Нормальный мир и ненормальный мир

 
 
     В  понедельник  утром  я, не  успев продрать  глаза,  наскоро  умылся и
побрился  и, даже не  завтракая, пошел к  коменданту и  попросил  разрешения
отлучиться в поход на пару дней. Потому ли, что до этого я частенько  уходил
в походы  на несколько  дней, но комендант сказал в ответ  лишь что-то  типа
"Давай, езжай".
     Я доехал на переполненном  едущими на работу  людьми  метро до  станции
"Токио",  купил билет  на  "Синкансэн",  идущий  до  Киото,  буквально бегом
заскочил в первый  же  поезд  "Хикари", вместо завтрака проглотил  сэндвич с
горячим кофе и где-то час продремал.
     На станцию "Киото" прибыли  в без малого  одиннадцать.  Я,  как  велела
Наоко, сел  на автобус  и  выехал на  третью улицу,  оттуда прошел пешком до
находящегося  поблизости  автобусного терминала у частной железной  дороги и
спросил, от какого  выхода и  во сколько отправляется автобус  номер 16. Мне
ответили, что  отправляется  он  в  11:35  с самого  конца  остановки с  той
стороны, и ехать мне до места примерно час.
     Я купил в кассе билет, потом зашел в ближайшую книжную лавку,  приобрел
там  карту, уселся  на скамейке  в  зале  ожидания  и стал  выяснять  точное
местоположение санатория "Амире". По карте выходило, что санаторий находился
в  жуткой  дали  глубоко  в горах.  Автобус  должен был  проехать на  север,
преодолевая  по  нескольку горных вершин за  раз, так далеко,  что казалось,
дальше некуда, прежде чем вернуться в город.
     Моя остановка была почти в  самом  конце  его пути. От остановки дорога
поднималась в гору, и в письме Наоко написала, что по ней до санатория можно
дойти минут  за двадцать. Как же  там  тихо, если  это  так глубоко в горах,
подумал я.
     Набрав двадцать с лишком пассажиров, автобус немедленно тронулся в путь
и вдоль течения реки Камогава поехал из Киото на  север. Чем дальше  уезжали
мы  на север, тем меньше становилось домов  вдоль  дороги, бросались в глаза
поля и пустоши, ослепительно  сверкали  в лучах  раннеосеннего солнца черные
черепичные крыши и крытые винилом теплицы.
     Спустя какое-то  время автобус  свернул  в  сторону  гор.  дорога  была
извилистой,  так  что водителю приходилось без перерыва  крутил баранку, и я
почувствовал  легкую   тяжесть  в  груди.  В  желудке  как  будто  все   еще
чувствовался запах выпитого утром кофе.
     Потом извилин на пути стало поменьше, и не успел  я  перевести дыхание,
как   автобус  поехал  по   тенистым   зарослям   криптомерии.   Криптомерии
возвышались, точно  в джунглях, полностью закрывая  солнечный свет,  укрывая
все своей тенью.
     Ветер из открытого окна внезапно стал холодным и обдал кожу  обжигающей
сыростью. Автобус невероятно долго ехал по зарослям криптомерии вдоль речной
протоки.
     Когда уже казалось, что  весь  мир  покрылся  зарослями криптомерии, мы
выехали в  какую-то  долину,  со  всех сторон  окруженную  горами. В долине,
насколько  хватало глаз,  раскинулись  зеленые поля,  а  вдоль дороги  текла
чистая река.
     Вдалеке поднималась  тонкая струйка белого  дыма,  там  и  сям сушилось
развешенное  на веревках белье, слышался  лай то ли одной, то  ли нескольких
собак. Поленница перед домом была до  самой крыши, на поленнице спала кошка.
Такие жилища стояли вдоль всей дороги, но людей нигде видно не было.
     Такие   картины  повторялись  несколько   раз.  Автобус  то  въезжал  в
криптомериевую  рощу,   то   выезжал  из  нее  в  поселок,   потом  опять  в
крипотомериевую рощу.
     Когда  автобус  останавливался  в  поселке,   по  несколько  пассажиров
выходило,  но никто в автобус не садился. Прошло минут сорок с  тех пор, как
автобус   выехал   из  города,  когда  мы   достигли  перевала,  с  которого
просматривалось все вокруг, и водитель сказал,  что надо постоять минут пять
или шесть, так что кто хочет, может пока выйти.
     Пассажиров кроме меня  и  еще четверых человек уже  никого не осталось.
Все вышли из автобуса, кто потягивался после долгого сидения, кто курил, кто
смотрел на раскинувшиеся внизу улицы Киото.
     Водитель стал на краю дороги и помочился. Загорелый дочерна мужчина лет
пятидесяти,  севший в  автобус  с  большой  картонной  коробкой, перетянутой
шпагатом,  спросил  меня,  не в  поход  ли я  собрался. Не  хотелось  ничего
объяснять, и я ответил утвердительно.
     Через некоторое время  подошел автобус с противоположной  стороны, и из
него вышел  водитель.  Водители немного побеседовали, а затем опять  сели по
своим автобусам. Пасажиры тоже вернулись на места. Атобусы продолжили путь в
противоположных направлениях.
     до  меня вскоре  дошло, почему мы должны были ждать  второй  автобус на
перевале. Стоило немного спуститься с перевала, как дорога резко сужалась, и
двум  крупных  автобусам  там разъехаться  было бы невозможно. Навстречу нам
попалось  несколько маленьких грузовичков  и  легковых  машин, и  каждый раз
кому-то приходилось сдавать назад до поворота и прижиматься к краю.
     Жилища  вдоль речной протоки стали  встречаться  заметно реже,  чем  до
этого,  и  участки  возделанной  земли  стали  меньше.  Горы  выглядели  все
неприступнее  и  грозили  обрушиться прямо на  нас. Лишь  собак  везде  было
одинаково много, и когда приближался автобус, они лаяли, одна громче другой.
     На остановке, где я сошел, поблизости никого не было. Не было ни людей,
ни  поля. Рядом  с  одиноко  возвышавшимся знаком  остановки лишь  протекала
небольшая река да виднелось начало дороги, уходящей в горы.
     Я повесил  на спину  рюкзак и  зашагал  по  дороге вдоль реки. Слева от
дороги текла  река, справа тянулся лес. По этой дороге, поднимающейся в гору
под небольшим наклоном, я за  минут пятнадцать  дошел до развилки, вправо от
которой отходила дорога, по которой с трудом смогла бы проехать одна машина,
и  на  въезде  висела  табличка   "Санаторий  "Амире",   посторонним   въезд
воспрещен". На этом  ответвлении дороги,  уходящем в глубь  леса,  отчетливо
виднелись следы  автомобильных колес. Откуда-то из леса послышались какие-то
звуки, точно большая птица пролетела, махая крыльями. Звук прозвучал странно
отчетливо, словно отчасти усиленный. Издалека  послышался  звук,  похожий на
выстрел,  но  был  он  приглушенный и  тихий,  точно  по пути  прошел  через
несколько фильтров.
     Выйдя из леса, я увидел каменную ограду. Высотой она  была где-то с мой
рост, наверху у нее не было ни колючей проволоки, ни сетки, и при желании ее
можно было перелезть без всяких проблем. Покрашенные черной краской железные
ворота выглядели внушительно, но были незаперты.
     В  кабинке  для  охраны тоже никого не было, а  рядом  с воротами  была
табличка с той же написью :  "Санаторий "Амире", постороним вход воспрещен".
В  кабинке охраны  были  следы  того,  что  в ней  только  что кто-то был. В
пепельнице было  три окурка,  в кружке был  недопитый чай, на полочке  стоял
транзисторный приемник. На стене сухо тикали, догоняя уходящее время, часы.
     Я подождал там кого-нибудь из  охраны, но  никто как будто не собирался
приходить,  и я пару раз нажал  какую-то кнопку,  приняв ее за звонок. Прямо
перед воротами  было  место  под стоянку,  и  на  ней  стояли  мини-автобус,
полноприводный джип и  синий с черным отливом "Вольво".  Там было достаточно
места машин для тридцати, но стояло только три.
     Я прождал две  или три минуты, и по дороге, ведущей в  лес, подъехал на
желтом велосипеде охранник в коричневой  униформе. Это был лысоватый мужчина
лет  шестидесяти  высокого роста.  Он  прислонил желтый  велосипед  к  стене
кабинки  и  не  очень  виноватым тоном  сказал  : "Ох,  прошу прощения".  На
колпачке колеса белой краской было написано "32".
     Я  назвал себя, и  он куда-то позвонил и пару  раз повторил мое имя. На
том конце что-то сказали, и он ответил : "да, да, хорошо", и повесил трубку.
     - Пройдете, значит, в главное здание и спросите госпожу Исиду, - сказал
мне охранник. -  Пройдете по дороге через  лес, там будет разъезд. Оттуда по
второй по  счету дороге влево, понятно?  По второй  дороге влево  идите. Там
будет  старое  здание,  оттуда  если  свернете  направо  и опять  через  лес
пройдете,  там  железобетонное здание есть,  это и есть главное  здание. Тут
везде указатели висят, так что сможете сориентироваться.
     Как мне было сказано, я пошел от разъезда по второй  дороге  влево, где
на противоположной стороне было старое  здание, несколько десятков лет назад
служившее, как казалось с  виду, чьей-то загородной виллой.  Во дворе стояли
красивые   камни  и   каменные   светильники,   деревья   были   ухоженными.
Первоначально это явно было чьей-то виллой.
     Я  свернул оттуда  направо  и  прошел лесом, и  передо мной  показалось
трехэтажное железобетонное здание. Хоть и было в  нем  три  этажа,  было оно
построено в месте, где земля прогибалась вглубь, точно раскопанная кем-то, и
потому  не  казалось каким-то  величественным.  Лишь чувствовалась  простота
планировки и чистота здания.
     Парадный вход был со второго этажа. Поднявшись на несколько пролетов по
лестнице,  я прошел через стеклянную  дверь, там в  справочном отделе сидела
молодая девушка в красном платье. Я назвал свое имя и сказал, что мне велели
обратиться к госпоже Исиде.
     девушка с  улыбкой  тихо  сказала  мне, указывая  на  стоящий  в  лобби
темно-коричневый диван : "Посидите там, пожалуйста", и  набрала  на телефоне
чей-то номер.
     Я  снял со спины  рюкзак, сел на  этот мягкий диван и огляделся.  Лобби
было  чистое и уютное.  Вокруг  стояло  несколько  горшков  с  декоративными
растениями, на стене висела изящная абстрактная картина,  паркет был начищен
до блеска. Пока  я ждал, я все время смотрел на отражение  моих  ботинков  в
этом паркете.
     За  это время  девушка из  справочного отдела  сказала лишь раз  : "Она
сейчас  придет". Я  кивнул. Мне подумалось,  отчего тут так тихо?  Вокруг не
слышно было вообще ни звука.  Такое было ощущение, что сейчас время дневного
сна. Был тихий час после полудня,  когда люди, животные, насекомые, растения
- все как будто погрузились в глубокий сон.
     Однако вскоре послышались мягкие шаги, и показалась средних лет женщина
с короткими волосами, на вид казавшимися жесткими, как проволока. Она тут же
села рядом со мной и закинула ногу на ногу. Затем мы пожали друг другу руки.
держа  мою  руку в своей,  она  по  очереди осмотрела  тыльную  и внутреннюю
стороны моей ладони.
     - На музыкальных  инструментах ты,  по крайней мере последние несколько
лет, не играл? - были первые ее слова.
     - Нет, - ответил я удивленно.
     - По рукам видно, - сказала она с улыбкой.
     Женщина  эта вызывала  очень странные ощущения. В  глаза бросалось, как
много у нее морщин  на лице, но они  совсем ее не  старили. Скорее наоборот,
они подчеркивали ее молодость, пережившую возраст.
     Эти морщины были ей очень к лицу, точно были на  нем от рождения. Когда
она  смеялась,  морщины  смеялись  вместе  с ней,  когда она  хмурилась, они
хмурились вместе  с ней.  Когда она и не  смеялась, и не хмурилась,  морщины
упорно  порглядывались на  ее  лице, но  в то  же  время  наполняли ее  лицо
теплотой.
     Мне  показалось, что ей где-то за  тридцать, но она  вызывала не только
симпатию, но и какое-то влечение.  Симпатию к  ней я почувствовал  с первого
взгляда.
     Волосы  ее были пострижены довольно небрежно, кое-где  топорщились и на
лбу лежали неровно, но в целом прическа очень ей шла. Одета она была в синий
верх от робы поверх белой майки и  свободного покроя  хлопчатобумажные брюки
кремового цвета, а на ногах были обуты тапочки для тенниса.
     Груди на  ее хрупком  худом  теле почти  не  было,  рот  постоянно  был
напряженно  искривлен, морщинки  в уголках глаз  слегка шевелились. Она была
похожа  на доброго и  искусного плотника, в  чем-то недовольного  окружающим
миром.
     Некоторое время  она разглядывала меня с  ног до головы, слегка  втянув
подбородок и искривив  рот. Словно вот-вот вынет из кармана линейку и начнет
меня всего измерять.
     - Играть на чем-нибудь умеешь?
     - Нет, ни на чем.
     - Жаль. Неплохо было бы, если бы умел.
     - Надо же, - сказал я, а сам  никак не мог понять, почему она все время
говорит про музыку.
     Она вынула из кармана пачку  сигарет "Seven  Star", зажала одну во рту,
прикурила от зажигалки и с удовольствием затянулась.
     - Ах да,  тебя же Ватанабэ зовут? Я тут подумала, что тебе кое-что надо
объяснить, прежде чем ты встретишься с Наоко. Поэтому придется тебе  сначала
со мной побеседовать. Здесь все не совсем так,  как в других местах, поэтому
если  нет  нужных знаний, будет немного сложно.  Ведь так? Ты ведь  об  этом
месте пока мало знаешь?
     - да, почти ничего.
     - Ну что ж,  если объяснять с самого начала...  - начав было  говорить,
она щелкнула пальцами, точно вспомнив что-то. - А ты обедал? Не голодный?
     - Голодный.
     -  Тогда  пошли. В  столовой  вместе  поедим  и  побеседуем.  Обед  уже
закончился, но и сейчас, наверное, что-нибудь еще осталось.
     Она  пошла по  коридору  впереди  меня легкой  походкой,  спустилась по
лестнице и на  первом этаже направилась в  столовую. Места в  столовой  было
достаточно,  чтобы одновременно могли есть человек двести, но использовалась
только  половина  мест,  остальные  были  отгорожены барьером.  Чувство было
такое, точно вошел в столовую в зоне отдыха, где закончился сезон.
     В обеденном меню были  картофельный суп-пюре  с лапшой, овощной салат и
сок с булочкой. Я уже знал об этом из письма Наоко, но  овощи здесь и правда
были удивительно вкусные. Я съел все без остатка.
     - Надо же, какой аппетит, - восхитилась женщина.
     - Очень вкусно. да я к тому же с утра не ел толком.
     - Может, доешь за меня? А то я наелась уже...
     - да, хорошо.
     - У меня желудок маленький,  много  не могу есть. Вот взамен и курю так
много, - сказала она  и  опять закурила свой  "Seven Star". - да,  зови меня
Рэйко. Меня все так зовут.
     Она с интересом наблюдала за тем, как я с  удовольствием поглощаю почти
нетронутый ею суп с булочкой.
     - Вы лечащий врач Наоко? - почтительно спросил я ее.
     - Я  - врач? - переспросила она  с окаменевшим от  изумления лицом. - С
чего ты взял, что я врач?
     - Ну, мне сказали спросить госпожу Исиду...
     -  А,  ну да. Я  тут музыку  преподаю (в  качестве  слова  "госпожа"  в
оригинале использовано слово,  применяемое в Японии в основном при обращении
к учителям и врачам). Вот меня некоторые и зовут "госпожа".  А на самом деле
я тоже пациент. Но здесь я уже семь лет, и музыку преподаю,  и с документами
работать  помогаю,  так  что уже  непонятно  стало,  то  ли  пациент,  то ли
сотрудник, последнее время-то. Наоко про меня тебе не рассказывала?
     Я покачал головой.
     - Надо же, - сказала Рэйко. - Мы с Наоко в одной комнате живем. Соседи,
в общем. С ней жить очень интересно. Столько  всего рассказывает! И про тебя
часто рассказывает.
     - А про меня что рассказывает? - спросил я.
     - Ах, да. Надо  же тебе  сперва про  это место рассказать, - продолжила
она,  проигнорировав  мой вопрос. - Прежде всего ты должен понять, что здесь
не просто  больница.  Коротко  говоря,  здесь  не  место, где лечат,  а  где
оздоравливают.  Есть  тут,  конечно,  несколько врачей,  и  они каждый  день
где-нибудь по часу  с нами общаются. Но и это всего лишь проверка состояния,
вроде  измерения температуры, а не активное лечение, как в других больницах.
Поэтому здесь и решеток  нет, и двери всегда открыты.  Каждый приезжает сюда
добровольно и уезжает отсюда добровольно.  И приехать сюда могут только  те,
кто к такому лечению приспособлен. Принимают сюда не всех.  Тех, кому  нужно
специальное  лечение,  отправляют в специализированную клинику в зависимости
от диагноза. до сих пор все понятно?
     -  Вроде   понятно.   А  вот  это   оздоровление,  как  оно   конкретно
осуществляется?
     -  Само проживание здесь  - это и есть оздоровление. Правильный  режим,
спорт, удаленность от внешнего мира, тишина, чистый воздух. Здесь поле есть,
так что хозяйство  ведем почти натуральное, и  ни телевизора, ни радио  нет.
Что-то вроде модных нынче коммун. Правда, чтобы приехать сюда, денег  уходит
довольно много, в этом отличие от коммуны.
     - Так много?
     - Не то чтобы ужасно дорого, но и  не сказать, что дешево. По тому, что
здесь  есть, разве не видно? Территория большая, пациентов мало, сотрудников
много.  Я-то  тут  уже  давно и  наполовину  сотрудник,  так что  за лечение
фактически не плачу, поэтому особых проблем нет. Ты кофе будешь?
     Я ответил, что  буду. Она затушила сигарету, встала, подошла к аппарату
с горячим кофе  у  прилавка  и принесла два стакана.  Потом положила  в свой
стакан сахар, размешала его ложечкой и стала, морщась, пить.
     - Этот  санаторий, видишь  ли, организация некоммерческая. Поэтому пока
справляемся, и не беря слишком высокую плату  за  лечение.  Землю здесь тоже
один человек пожертвовал. Когда-то вся эта территория принадлежал его вилле.
Еще лет двадцать назад. Видел в одном месте старый дом?
     Я ответил, что видел.
     - Раньше из зданий оно одно было,  туда собирали пациентов  и проводили
групповое лечение.  Начали это  все  потому,  что  у  того человека  сын был
душевнобольной,  и один врач ему прописал групповое  лечение.  У  того врача
была теория, что  если больные  будут жить вдали  от людей, поддерживая друг
друга,  занимаясь физическим трудом,  и  с ними будет  врач,  который  будет
помогать  им советами и следить за их состоянием, то некоторые болезни могут
быть излечены.  Так здесь  все и началось. Место это  постепенно разрослось,
приобрело  юридический  статус, поле  тоже  расширилось,  а пять  лет  назад
построили главное здание.
     - Видно, помогло лечение.
     -  да, но  это  не панацея,  и есть люди,  которые  не вылечиваются.  И
все-таки  многие люди,  которым в  других  местах не помогли,  уехали отсюда
поправившимися. Что здесь  лучше всего, так это что все друг другу помогают.
Каждый знает,  что он несовершен, поэтому все стараются друг другу помочь. В
других местах так не получается,  как ни жаль. В других местах  доктор - это
только доктор, а пациент - это только пациент. Пациент ждет от врача помощи,
врач  ему  помогает. Но  здесь помощь взаимная.  Мы все друг  для  друга как
зеркало, и  врач  -  наш товарищ, такой же,  как  мы. Он смотрит за нами  со
стороны,  и когда ему  кажется, что надо бы  сделать вот так,  то подходит и
помогает, но порой бывает, что и мы им помогаем. Это когда, в зависимости от
ситуации, мы в чем-то их превосходим. Например, я одного врача учу играть на
пианино, а другой  пациент  обучает  медсестру французскому языку.  Вот  так
бывает.  Видно, среди тех, кто  страдает от таких заболеваний, как мы, много
людей  со  специфическими талантами. Поэтому все здесь равны. И пациенты,  и
сотрудники,  и  ты. Пока  ты здесь, ты  тоже наш товарищ, поэтому я  помогаю
тебе, а ты помогаешь мне.
     Она улыбнулась, отчего морщины на ее лице разгладились.
     - Ты поможешь Наоко, а Наоко поможет тебе.
     - А что именно я должен делать?
     - Во-первых, надо желать кому-то помочь. И надо понять,  что тебе  тоже
нужна чья-то  помощь. А во-вторых, быть искренним. Нельзя лгать, выдумывать,
умалчивать что-то оттого, что неудобно сказать. Вот и все.
     - Я  буду стараться. - сказал я. - А почему вы прожили здесь целых семь
лет? Я вот сколько с вами говорю, а ничего такого не заметил.
     - Это днем, - сказала она, слегка помрачнев. - А ночью просто ужас. Как
ночь наступает, катаюсь по всему полу, слюнями истекая.
     - Правда?
     - да нет, шучу. Как  так может быть?  - она помотала  головой. -  Я уже
поправилась,  сейчас-то. Просто захотелось остаться и  помочь  еще  кое-кому
поправиться. Мне тут хорошо. Все мне как друзья. По сравнению с этим, что  в
том  мире такого есть? Мне сейчас тридцать восемь,  почти сорок.  Не  то что
Наоко. Ну уеду я отсюда, а меня там не ждет никто, ни семьи  нет, которая бы
приняла, ни работы приличной, ни друзей. К тому же я здесь семь лет прожила,
ничего про жизнь не знаю. Уеду отсюда и не буду знать, что делать.
     - А  что,  если  перед вами новый мир  откроется? Разве  попытаться  не
стоит?
     - Может быть и так, - сказала она, крутя в пальцах зажигалку. - Только,
Ватанабэ, у меня и другие причины есть.  Если не возражаешь, лучше  расскажу
тебе в следующий раз, когда время будет.
     Я кивнул.
     - А Наоко сейчас лучше?
     -  Ну  как,  нам  кажется, что да.  Сперва  она  была  в  таком  жутком
состоянии, что мы все переволновались. Но  теперь она  успокоилась, говорить
стала намного лучше, выразить теперь может,  что  хочет... То, что ей лучше,
это точно. Но Наоко следовало  начать  лечение чуть раньше. У Наоко  симтомы
появились с той поры, как ее друг Кидзуки умер. И в семье ее должны  были об
этом знать, и сама она, наверное, это понимала. Но  ситуация  в семье  и все
такое...
     - Какая ситуация? - удивленно спросил я.
     - Как, ты не знал? - удивилась теперь в свою очередь она.
     Я молча покачал головой.
     -  Тогда пусть  тебе об  этом сама  Наоко расскажет.  Так  будет лучше.
Похоже было, что и Наоко думает тебе кое о чем искренне рассказать.
     Она взяла ложечку, опять помешала кофе и отпила глоток.
     -  И  еще,  в правилах так  заведено,  поэтому  лучше сказать с  самого
начала, но тебе с Наоко вдвоем оставаться запрещено. Это закон. Посетитель с
пациентом  наедине  оставаться не может. Всегда кто-нибудь - фактически  это
буду я -  должен присутствовать, чтобы наблюдать.  Как ни жаль, но кроме как
потерпеть, выхода нет, устраивает?
     - Устраивает, - сказал я, смеясь.
     - Но вы не  стесняйтесь, говорите, о чем хотите. Не обращайте внимания,
что  я  рядом.  Все  равно  я  по  большей  части  все,  о чем  вы  с  Наоко
разговаривали, знаю.
     - Все?
     -  Почти все. При групповом  лечении по-другому быть не может. Так  что
все,  что  только  можно,  мы  знаем. К  тому же  мы  с Наоко друг другу все
рассказываем без утайки. Здесь секретов не особо много.
     Я посмотрел ей в лицо, отпивая кофе.
     - Честно говоря, я толком не  знаю.  Правильно  ли я с Наоко  поступил,
когда она в Токио была... Я об этом много думал, но до сих пор не знаю.
     -  Этого и я не  знаю, -  сказала  Рэйко. -  Наоко ведь  и сама тоже не
знает. Об этом вам надо вдвоем поговорить,  а потом решить,  так  ведь? Если
что-то  и было,  это ведь можно и в хорошую сторону повернуть. Когда сможете
друг друга понять, тогда  ведь можно будет об этом опять подумать, правильно
это было или как.
     Я кивнул.
     -  Я  думаю, мы втроем  сможем друг другу помочь.  Ты, Наоко  и я. Надо
только искренне захотеть помочь  друг другу. Если мы будем стараться вот так
втроем, то, в зависимости от ситуации,  результат будет ощутимый. Ты сколько
сможешь здесь оставаться?
     - Послезавтра к вечеру надо в Токио  быть. На работу надо, да и экзамен
по немецкому в четверг.
     -  Ясно,  тогда спи  в нашей квартире.  Тогда и  тратиться  не надо,  и
поговорить можно спокойно, не глядя на время.
     - В нашей, это в чьей?
     - В  моей с  Наоко,  в  чьей  же еще? Комнаты раздельные, и диван  есть
раскладной, так что с ночевкой проблем нет, не волнуйся.
     - Но все-таки, это разве удобно? Мужчина, в женской квартире...
     - А что,  ты же не собираешься  в час ночи войти и изнасиловать  нас по
очереди?
     - Нет, конечно.
     -  Тогда  никаких проблем нет. Спи  в  нашей квартире, и разговаривайте
спокойно  обо всем.  Так будет  лучше.  Только так друг друга  понять  можно
будет, да и как я на гитаре играю послушать. Я знаешь как хорошо играю?
     - Но это правда удобно?
     Рэйко зажала во рту третью сигарету  "Seven Star", с усилием сжала губы
и закурила.
     - Мы вдвоем об этом  уже договорились. Поэтому  я сейчас тебя приглашаю
от  имени  нас двоих,  хоть это и личное ваше дело.  Уж  теперь-то стоило бы
вежливо согласиться, как ты думаешь?
     - Конечно, с удовольствием.
     Она  некоторое время смотрела на меня, и морщинки у ее  глаз  при  этом
стали глубже.
     -  Как странно ты  разговариваешь, - сказала она. - Не подражаешь же ты
герою "Над пропастью во ржи".
     - да ну, - рассмеялся я, и она тоже засмеялась с сигаретой во рту.
     -  Но ты похож на человека откровенного. Я это вижу. Я ведь тут за семь
лет разных людей  перевидала. Вижу  разницу между человеком,  который  может
раскрыть душу, и тем, который не может. Вот ты скорее можешь. Точнее, можешь
раскрыть, если захочешь.
     - А что будет, если раскрыть?
     Она  сложила  руки на  столе, держа  сигарету  во  рту и  точно радуясь
чему-то.
     - Тогда станешь счастливым, - сказала она.
     Пепел ее сигареты упал на стол, но она этого не замечала.
     Выйдя из главного корпуса,  мы  перешли через  небольшой холм и  прошли
мимо лужайки, теннисного  корта и баскетбольной площадки. На теннисном корте
тренировались двое  мужчин.  Тощий мужчина  средних лет и полноватый молодой
парень.
     Играли  оба  хорошо,  но мне  это показалось  состязанием  вовсе не  по
теннису. Казалось, что их интересует упругость мяча, и  они скорее заняты ее
изучением,  чем игрой. Они увлеченно подавали и принимали  мяч,  и при  этом
странным  образом казались погруженными  в  какие-то  раздумья. Пот  с обоих
катился градом.
     Бывший ближе  к нам парень, увидев  Рэйко,  прекратил  игру, подошел и,
улыбаясь, обменялся  с  ней  несколькими  словами. Рядом с теннисным  кортом
мужчина с огромной газонокосилкой подстригал лужайку с ничего  не выражающим
лицом.
     Когда  мы прошли еще  вперед, показался  лес,  а  по лесу на  некотором
удалении  друг  от друга было  разбросано пятнадцать или двадцать аккуратных
домиков  европейского  типа  под  старину. Перед каждым  домиком  стояло  по
желтому велосипеду, такому же,  как  у охранника. Рэйко объяснила, что здесь
живут сотрудники.
     -  даже не выезжая в город,  здесь все, что хочешь, можно приобрести, -
объясняла  она  на  ходу. - Продукты, как  я уже говорила,  почти  все  сами
производим.  Есть  птицеферма, так  что  яйца тоже  можем  кушать.  Книги  и
пластинки есть. для спорта все есть, супермаркет маленький  тоже есть. Раз в
неделю и парикмахер приезжает. По воскресеньям кино  показывают. Если что-то
особое нужно, можно попросить сотрудника,  который в город едет,  а выходную
одежду можно по каталогу заказать, так что с этим неудобств не ощущается.
     - Это потому что в город нельзя выезжать?
     -  Этого нельзя.  Если, к  примеру, к зубному надо или в других  особых
случаях,  делается исключение, но  как правило  это не  позволяется.  Каждый
абсолютно  свободен  уехать  отсюда по собственному желанию, но уехав, опять
вернуться нельзя. Это все равно, что мосты за собой сжечь. Невозможно, чтобы
кто-то  уезжал в город на два-три  дня,  а потом возвращался. Разве  не так?
Если это позволить, все же толпами туда-сюда ездить станут.
     Когда мы вышли из леса, начался плавный подъем. Там беспорядочно стояли
в ряд двухэтажные деревянные здания,  атмосфера вокруг которых была какая-то
странная. На вопрос, что в них было странного, ответить  не могу,  но первое
чувство было, что здания эти какие-то  странные. Это было сходно с чувством,
какое  мы часто  испытываем,  глядя  на правдоподобное  изображение  чего-то
нереального.  Подумалось вдруг,  не получится  ли что-то похожее,  если Уолт
дисней  снимет  мультфильм  по  картинам  Мунка  (Edvard  Munch,  1863-1944,
Норвегия).
     Здания все до одного  были одинакового типа да еще и одинакового цвета.
Форма  приближалась  к  квадратной,  двусторонне симметричной,  а двери были
широкими, и окон  было  много. Между зданиями проходила извилистая  дорожка,
точно на полигоне для обучения вождению.  Перед каждым зданием была клумба с
цветами, и все клумбы были ухоженными.  Людей видно не было, и на всех окнах
были задернуты шторы.
     - Это зона "C", здесь живут только женщины. Стало быть, мы тут и живем.
Здесь десять таких зданий, в каждом здании четыре квартиры, и в них живут по
двое. Так  что сюда может  поместиться восемьдесят  человек, но сейчас живет
только тридцать два.
     - Как тихо.
     - В  это  время тут  никого  нет.  У  меня-то  статус особый, а  другие
занимаются делами по установленному  расписанию. Кто-то спортом  занимается,
кто-то  во дворе порядок наводит, кто-то групповое лечение принимает, кто-то
идет коренья копать... Каждый себе составляет расписание на свое усмотрение.
Что  же у Наоко сейчас было?  То  ли  обои переклеивает, то ли стены  заново
перекрашивает. Такие  вот занятия  есть до пяти часов,  в  основном  их пять
разновидностей.
     Войдя  в  здание,  на  котором  висел  номер "С-7",  она  поднялась  по
лестнице,  находящейся в самом конце, и открыла правую  дверь. дверь была не
заперта.
     Она показала мне  квартиру. Та была разделена на четыре помещения : как
зал,  спальню,  также  кухню  и ванную, и  представляла  из себя скромное  и
приятное жилище. В ней не было ни ненужных украшений, ни особой мебели, но и
нехватки чего-то  не ощущалось. Сказать обо всем этом особо было  нечего, но
находясь в квартире, я точно так же, как когда Рэйко была передо мной,  смог
расслабиться и вести себя непринужденно.
     В  зале  стояли  диван,  столик и кресло-качалка. На кухне тоже  имелся
столик, и  на обоих столиках было по здоровенной пепельнице. В спальне  было
две  кровати, два  письменных  столика и стенной шкаф. У  изголовья  кровати
стоял  небольшой  журнальный  столик  и  лампа  для  чтения, там  же  лежала
раскрытая  книга.  На  кухне  стоял  набор  из  миниатюрной  электроплитки и
холодильника, так что что-нибудь простое при желании приготовить было можно.
     - Ванны нет, так что мыться можно только под душем, но в целом отлично,
правда? - сказала она. - Баня и прачечная есть общие.
     - Прямо черезчур здорово. У меня в общежитии только потолок да окно.
     - да ты просто не знаешь, каково здесь зимой.
     Она  похлопала меня  по спине  и усадила  на  диван, потом и  сама села
рядом.
     - Зима  здесь  длинная и  тяжелая. Куда  ни глянешь,  всюду снег, снег,
снег, море снега, сырость  такая, что холод до костей пробирает.  Когда зима
приходит, мы целыми днями только и делаем, что снег разгребаем. В такую пору
мы  натапливаем  квартиры  и  слушаем  музыку,  разговариваем  да   вязанием
занимаемся.  Поэтому если  хотя бы такого пространства  не будет, то  просто
задыхаешься и ничего делать не можешь. Если зимой приедешь, сам поймешь.
     Она вздохнула, точно  вспоминая длинную зиму, и положила рук на колени.
- Разложим его,  и будет тебе кровать, - сказала она  и постучала по дивану,
на котором мы сидели. - Мы будем на кроватях спать, а ты тут. Пойдет?
     - да мне все равно.
     - Значит, договорились. Мы, наверное, только часов в пять вернемся, так
что ты тут подожди, ладно?
     - Хорошо, я пока немецкий поучу.
     Когда она вышла, я лег на диван и закрыл  глаза. Я некоторое  время без
особых  мыслей весь  отдавался тишине, как  вдруг вспомнил, как мы с Кидзуки
ездили куда-то далеко на мотоцикле.
     Тогда ведь, кажется,  тоже  была осень.  Сколько  же лет  назад была та
осень? Четыре года назад. Я вспомнил запах кожаной куртки Кидзуки,  его дико
ревущий 125-кубовый  мотоцикл "Ямаха" красного цвета.  Мы съездили в ужасную
даль к побережью и вернулись к вечеру, совершенно измотанные.
     Ничего  особенного  в  тот раз не  приключилось,  но  тогдашняя поездка
припомнилась мне  очень живо. Осенний  ветер тонко свистел в  ушах, и стоило
взглянуть в небо, ухватившись руками за куртку Кидзуки, и казалось, что тело
мое взлетает в небо.
     Я долго  лежал в одной позе на диване, вспоминая  все, что было  тогда,
одно за другим. Непонятно, почему, но когда я лежал в этой комнате, в голове
моей, цепляясь друг  за друга, пронеслись воспоминания о  событиях и  вещах,
произошедших давным-давно, о которых  я  давно уже толком  и  не  вспоминал.
Некоторые были радостными, иные немного грустными.
     Сколько же я так пролежал? Я  настолько погрузился в  неожиданный поток
воспоминаний (он  был подобен течению реки, прорывающемуся сквозь щель между
скал), что даже не заметил, как Наоко вошла в комнату, тихо открыв дверь.
     Когда  я открыл глаза, Наоко  была там.  Я открыл  глаза и посмотрел  в
глаза ей. она присела на спинку дивана и смотрела на меня. Поначалу ее облик
показался мне плодом моего воображения. Но сомнений не было, это была Наоко.
     - Спал? - спросила она очень тихим голосом.
    


Создан 16 сен 2012



Именная карта Карта Привлечение агента